– Нет, они уехали вместе с господином герцогом и его отцом. Уж не знаю, как господин Парсифаль, а эти то приезжие совсем убрались – мулов с собой забрали, и на их сёдлах были свёрнутые пустые мешки.

– А в подвале западной башни весь день горел свет, – добавил совсем тихо мальчик паж, выглядывая из под шеи коня. – Там ведь только одно окошечко, совсем маленькое и высоко над землёй: не заглянуть. А то бы я подсмотрел. Ведь интересно, что можно делать столько времени в дровяном подвале?

Эльза соскочила с седла и отдала мальчишке поводья:

– Отведи коня в стойло, Бруно. И не шатайся там, где бывают эти люди. Что бы они ни делали, тебя это не касается!

Покои герцогини находились в двух верхних комнатах донжона – над спальней располагалось помещение, в котором вместе с кормилицей жили её дети. Они, впрочем, нечасто засиживались в доме. Обычно кормилица, цветущая сорокалетняя женщина, днём гуляла с маленьким Эрихом во внутреннем дворе, среди яблонь, а девочки – девятилетняя Лорхен и шестилетняя Гретхен – там же устраивали шумные игры.

Правда, в последние дни они редко выходили из дома. Ингеборг, так звали кормилицу, с первого взгляда возненавидела нового управляющего, зато он, напротив, стал открыто выказывать к ней интерес. Правду сказать, при всей своей некрасивости, Паулос обычно нравился женщинам, поэтому привык легко их добиваться. Но Ингеборг он внушал лишь брезгливую неприязнь, и она теперь старалась как можно реже покидать донжон, потому что «грек» никогда не поднимался в верхние покои. Что до девочек, то они ужасно боялись и этого человека, и новых стражников, а потому их стало трудно выманить во двор – они гуляли чаще всего на верхней площадке башни.

Там их и отыскала Эльза, возвратившись из своей поездки.

Девочки сидели на скамье, заботливо принесённой сюда кем то из прежних охранников, и разыгрывали между собой какую то куртуазную сцену. На голове у Лоры, изображавшей рыцаря, красовалась латунная чашка, действительно похожая на шлем, а Грета (благородная дама) украсила свою светлую головку венком из цветов плюща. Эти цветы можно было рвать, не спускаясь во дворик: плющ полз по стене донжона до высоты аж третьей площадки, и его ветви приветливо заглядывали в небольшие окошки.

Неподалёку от скамейки стояла люлька, прикрытая тонкой кисеёй. Эрих, по случаю тёплой погоды одетый только в льняную рубашечку, безмятежно спал, и потому Ингеборг позволила себе присесть на парапет площадки и предаться беззаботной беседе со стражником (Эльза потребовала от мужа, чтобы её и детей охраняла только старая стража, и Лоэнгрин, смущённый её решительностью, выполнил это условие).

– Мама, мама! – завопили девочки, вскакивая со скамьи и кидаясь навстречу герцогине.

Кормилица укоризненно всплеснула руками, но, по счастью, у маленького братца Лоры и Греты сон был крепкий, и звонкие крики сестёр не разбудили его.

– Мамочка! – скороговоркой проговорила Лорхен, хватая Эльзу за рукав. – А тут снова был магистр... Ну... который вроде наш дедушка. И отец нас снова заставил здороваться. А мы не хотели. Он... он так смотрит на меня, будто хочет съесть!

– И на меня, и на меня тоже! – подхватила маленькая Грета. – Он стра а ашный! И глаза у него, как у волка.

– Перестаньте! – Эльза погладила по голове ту и другую, наклонилась, расцеловала их. – Нельзя так много выдумывать. У человека не может быть волчьих глаз – он же не оборотень.

– Оборотень! Оборотень! – хором закричали девочки.

И Лора очень серьёзно добавила:

– Он нас всех не любит. И мы очень боялись, пока ты не вернулась.

– Но ведь он уехал. – Эльза пыталась говорить ласковым, успокаивающим тоном, однако понимала, что у неё это неважно получается.