Подобная скромность, впрочем, никого не удивила: так вели себя в мужском обществе многие женщины, и никто из рыцарей (тем более – в присутствии двух епископов!) не посмел проявить излишнее любопытство.

Эта «придворная дама» на самом деле была герцогиней Эльзой Брабантской, которую Эдгар, собираясь с отрядом в Вормс, не решился оставить в Антверпене даже за надёжными стенами монастыря. Они все уже многократно убедились в сообразительности Парсифаля и не могли уповать на то, что он твёрдо поверил в гибель Эльзы. Поэтому решили, что герцогиня станет «придворной» Алисы: в конце концов, в свите принцессы Французской может пребывать и очень знатная дама.

Что до самой Эльзы, то ей было всё равно – лишь бы отправиться в путь вместе с Фридрихом. Правда, с того памятного утра они почти не общались: рыцарь оставался неизменно почтителен, подчёркнуто учтив и явно старался держаться на расстоянии от спасённой им женщины. Она видела это и не пыталась что либо изменить. Казалось, ей довольно того, что он так близко, что она каждый день видит его, слышит его голос, любуется его улыбкой.

Некогда эта улыбка, невзначай сверкавшая над стальной бармицей знаменитого рыцаря, ранила сердца многих красавиц. А его заразительный смех очаровывал всех, кому доводилось оказаться в обществе Тельрамунда. Но в последние десять лет Фридрих улыбался редко, да и прежнего блеска в его улыбке уже не было. А смех Тельрамунда слышали лишь немногие.

И вот в эти дни он вдруг стал прежним Фридрихом – научился улыбаться, как раньше, а в этот вечер зазвучал и прежний смех германского рыцаря. За столом в доме епископа он шутил и смеялся больше всех, поражая Эдгара, Луи и Блонделя своей искренней весёлостью и озорством. Вся его суровость исчезла начисто.

Эдгар шепнул сидевшему рядом Седрику:

– Об его мрачную твёрдость, кажется, скала могла бы разбиться. И вдруг он хохочет и шалит, точно мальчишка! Неужели из за Эльзы?

– Да нет, – покачал головой Седой Волк. – Эльза с нами не первый день. Главное – то, что мы уже почти вырвали у них короля. И ещё, мне думается, этот парень, пообщавшись с нами, убедился, что на свете достаточно настоящих рыцарей. Не знаю, что в своё время произошло между ним и его приятелем герцогом Лоэнгрином, но уверен: этот белобрысый красавчик, сын колдуна, не мог победить Тельрамунда в честном поединке. А раз так – значит, тогда, десять лет назад, он предал Фридриха, могу поспорить на что угодно!

– Спорить не стану, поскольку знаю: всё так и было, – кивнул Эдгар. – Но однажды я чуть не стал Фридриху врагом, сказав, что проведал его тайну.

В это время Ричард Львиное Сердце, сидевший рядом с епископом Валентином и деливший с хозяином замка первенство за столом, стукнул своим кубком о серебряное блюдо, чтобы заставить пирующих поутихнуть.

– Верные мои друзья! – воскликнул он, перекрывая своим мощным голосом нестройный гомон. – А не позабыли ли мы всё, для чего, собственно, здесь собрались? Уж наверное – не только затем, чтобы отдать должное гостеприимству жителей прекрасного Вормса и нашего доброго хозяина. Я, между прочим, всё ещё в плену у отважного герцога Леопольда, и он привёз мне и всем вам довольно неприятное условие, выставленное императором Генрихом. Генриху нужны сто пятьдесят тысяч серебряных марок.

– Сто, – поправил Леопольд Австрийский. – А пятьдесят он готов уступить мне. И, видит Бог, я бы от своих пятидесяти тысяч мог и отказаться, но...

– Но твоя совесть наступает на грабли твоего корыстолюбия, так, Лео? – сверкнул улыбкой Фридрих Тельрамунд. – И ты рад бы раскаяться в совершённом и заслужить Царство Небесное, но легко ли взлететь, когда на тебе висит серебро? Пятьдесят тысяч сребреников – это слишком тяжко!

– Прекрати зубоскалить! – не выдержал Леопольд, покрываясь пунцовыми пятнами.