Ум его продолжала мучить загадка, что именно должно было проясниться в театре, хотя при этом Блэар и отдавал себе отчет, что вокруг него идут какие то многозначительные перешептывания. В центре общества находилась леди Роуленд, блиставшая эротическим великолепием женщины, привыкшей к мужскому вниманию. На ее черных, слегка тронутых серебристой сединой волосах удобно восседала украшенная зеленым камнем шляпа. Блэар не слышал, о чем шла легкая, явно шутливая беседа, но хорошо видел, как умело вела ее леди Роуленд, движениями веера управляя разговором и встречая каждую следующую остроту понимающей улыбкой зрелой, сознающей свою красоту женщины. На самой внешней орбите образовавшегося вокруг нее подобия солнечной системы вращался начальник полиции Мун, разодетый в черный сюртук, черные шелковые галуны которого тянулись с плеч до запястий, в руках у него был парадный шлем, украшенный плюмажем из черных страусиных перьев. Блэар полагал, что Муну вряд ли могло уже стать известно о его ночном визите к Розе Мулине, но на всякий случай держался от начальника полиции подальше.

Плотный кружок молодых воздыхателей окружал Лидию Роуленд, и если мать блистала, то дочь ее, прилагая к этому значительно меньше усилий, просто таки сияла красотой. Веночек из белых роз украшал ее золотистые волосы, оттеняя и подчеркивая голубизну глаз, светившихся кристально чистой невинностью. «Впрочем, невинность ли это, – спросил себя Блэар, – или же полнейшая пустота?»

Он был настолько загипнотизирован созерцанием двух Роуленд, что не сразу заметил стоявших в уголке Эрншоу и Шарлотту Хэнни. Для последней, наверное, вынужденное пребывание в одной комнате с Лидией Роуленд должно было быть сущим наказанием: если кузина ее сверкала, то сама Шарлотта, одетая в строгое длинное платье пурпурных тонов, с небрежно наброшенной на медноватого оттенка волосы черной кружевной вуалью, казалась бледной и бесцветной. Наследницу крупнейшего в здешних краях состояния вполне можно было принять за гувернантку или же за эмигрантку из какой нибудь малоуважаемой центральноевропейской страны. Рядом с ней стоял Эрншоу, борода его блестела так же, как и его костюм.

В ответ на какую то реплику Эрншоу Шарлотта наградила его столь ядовитым взглядом, что любой нормальный человек от него немедленно бы смолк; однако член парламента выглядел таким же самоуверенным и довольным собой, как обычно. «Потому то политиков и убивают, ничем другим их пронять невозможно», – подумал Блэар.

– Так значит, весь сбор пойдет в пользу сирот? – спросил он Левертта.

– Да, специально на устройство для них праздника.

Оркестр тоже спустился вниз и выстроился перед столом, на котором стояли чаши с пуншем и блюда с меренгами. Голубой серж и медные пуговицы формы оркестрантов подчеркивали их специфически английскую розовощекость. Позади стола висели непропорционально большие картины на возвышающие душу сюжеты: «Нагорная проповедь», «Усмирение волн», «Юдифь, держащая голову Олоферна». Блэар вдруг обнаружил, что рядом с ним стоят епископ Хэнни и Лидия Роуленд.

– Как вам кажется, мистер Блэар, «Проповедь» – такая умиротворяющая картина, правда? – спросила Лидия. – Эта толпа, голубое небо, оливковые пальмы и Христос в отдалении.

– Такая картина не для Блэара. Хорошую погоду он не любит, – проговорил Хэнни.