|
- Несчастный отец! - пробормотал Доминик. - Нет! - продолжала консьержка. - Человек, который заходил дважды - а он был два раза: в полдень и в четыре часа, - худой и лысый. На вид ему лет шестьдесят, у него глубоко посаженные глазки, а голова - как у крота, и вид у него совсем больной. Думаю, вы скоро его увидите; он сказал, что у него дело, а потом он зайдет еще... Пустить его к вам? - Разумеется, - рассеянно отвечал аббат; в эту минуту его занимала только мысль об отце. Он взял ключ и вознамерился подняться к себе. - Господин аббат... - остановила его хозяйка. - Что такое? - Вы, стало быть, уже обедали нынче? - Нет, - возразил аббат. - Значит, вы ничего не съели за целый день? - Я об этом как-то не думал... Принесите мне что-нибудь из трактира на свой выбор. - Если господину аббату угодно, - промолвила славная женщина, бросив взгляд в сторону печки, - я могу предложить отличный бульон. - Пусть будет бульон! - А потом я брошу на решетку пару отбивных; это будет гораздо вкуснее, чем в трактире. - Делайте, как считаете нужным. - Через пять минут бульон и отбивные будут у вас. Аббат кивнул и стал подниматься по лестнице. Войдя к себе, он отворил окно. Последние лучи заходящего солнца позолотили ветви деревьев в Люксембургском саду, на которых уже начинали набухать почки. Сиреневатая дымка, повисшая в воздухе, свидетельствовала о приближении весны. Аббат сел, оперся локтем о подоконник и залюбовался вольными воробышками, громко щебетавшими перед возвращением в грабовый питомник. Верная данному слову, консьержка принесла бульон и пару отбивных; не желая прерывать размышления постояльца - а она уже привыкла видеть его задумчивым, - она придвинула стол к окну, у которого сидел монах, и подала обед. У аббата вошло в привычку крошить хлеб и подкармливать птиц, слетавшихся к его окну, подобно древним римлянам, стекавшимся к двери Лукулла или Цезаря. Целый месяц окно оставалось запертым; все это время птицы тщетно взывали к своему покровителю, сидя на внешней половине подоконника и с любопытством заглядывая через стекло. Комната была пуста: аббат Доминик находился в это время в Пангоэле. Но когда птахи увидали, что окно снова отворилось, они стали чирикать вдвое громче прежнего. Казалось, они передают друг другу добрую весть. Наконец некоторые из них, те, что были памятливее других, решились подлететь к монаху. Шум крыльев привлек его внимание. - А-а, бедняжки! - молвил он. - Я совсем было о вас позабыл, а вы меня помните. Вы лучше меня! Он взял, как раньше, хлеб и стал его крошить. И вот уже вокруг него закружились не два-три самых отважных воробышка, а все его старые знакомцы. - Свободны, свободны, свободны! - бормотал Доминик. - Вы свободны, прелестные пташки, а мой отец - пленник! Он снова рухнул в кресло и глубоко задумался. Он автоматически выпил бульон и проглотил отбивные с корочкой хлеба, мякиш от которого отдал птицам. Тем временем день клонился к вечеру, освещая лишь верхушки деревьев да труб. Птицы улетели, и из грабового питомника доносился их затихающий щебет. Все так же машинально Доминик протянул руку и развернул газету. В двух первых колонках пересказывались события, имевшие место накануне. |
