|
.. Видите, в каком она состоянии... Бледность Кармелиты, ее остановившийся взгляд, застывшая поза и впрямь поразили г-на де Маранда. - Мадемуазель! Что с вами? - с состраданием спросил он. - Ничего, сударь, - отозвалась Кармелита и заставила себя поднять голову, как свойственно сильным натурам в минуту испытания, когда нужно взглянуть несчастью в лицо. - Со мной ничего! - Не пой! Не нужно тебе нынче петь! - шепнула Кармелите Регина. - Почему? - Это испытание выше твоих сил, - заметила Лидия. - Посмотрим! - возразила Кармелита. На ее губах мелькнуло подобие улыбки. - Так ты хочешь петь? - переспросила Регина, вновь усаживаясь за фортепьяно. - Сейчас я не просто женщина, я - артистка! И Кармелита сделала три шага, еще отделявшие ее от инструмента. - Господи, помоги! - взмолилась г-жа де Маранд. Регина снова сыграла прелюдию. Кармелита запела: Assisa al pie d'un sahce [Сидя у подножия ивы (итал )] Голос звучал уверенно, и слушателей захватило ее пение: они сопереживали Дездемоне, а не страдавшей певице. Трудно было сделать более удачный выбор, учитывая положение несчастной девушки: смятение Дездемоны, когда она поет первый куплет, обращаясь к чернокожей рабыне - своей кормилице, ее смертельный страх в определенном смысле выражали тоску, сжимавшую сердце Кармелиты. Гроза, нависшая над палаццо прекрасной венецианки; ветер, разбивший готическое окно в ее спальне; гром, с треском разрывающийся вдалеке; пугающая темнота ночи; колеблющийся огонек лампы - все в этот мрачный вечер, вплоть до меланхоличных стихов Данте в устах гондольера, проплывающего в своей лодке: Nessun maggior dolore Che ncordarsi del tempo felice, Nella misena. [Нет большей печали, чем в горе вспоминать о счастливом времени (итал )] повергает несчастную Дездемону в бездну отчаяния, все предвещает несчастье, в каждой мелочи - зловещее предзнаменование. Ария статуи в моцартовском "Дон Жуане", а также отчаяние доны Анны, когда она натыкается на тело своего отца, - вот, может быть, единственные две сцены, сравнимые по силе с этой пронзительной сценой томительных предчувствий. Итак, повторяем, музыка величайшего итальянского композитора как нельзя лучше выражала муки Кармелиты. Храбрый, верный, сильный Коломбан, по которому она носила в душе траур, напоминал мрачного и преданного африканца, влюбленного в Дездемону. А отвратительный Яго, язвительный друг, разжигающий в сердце Отелло ревность, был в известном смысле похож на легкомысленного американца, немало зла принесшего с той же легкостью, с какой Яго причинил по злобе. Кармелита при виде Камилла почувствовала себя в положении, описанном Шекспиром, а романс, который она исполняла с такой твердостью и выразительностью, был настоящей пыткой: каждой нотой он вонзался в сердце, будто холодная сталь клинка. После первого куплета все захлопали с воодушевлением, с каким непременно встречает новый талант публика, заинтересованная в верном суждении. Второй куплет: I ruccelletti hmpidi A caldi suoi sospin [Прозрачные ручейки, внимая их страстным вздохам (итал )] по-настоящему удивил слушателей; перед ними была не просто женщина, не только певица, извергающая целый поток жалоб: теперь пело воплощенное Страдание. |
