К концу дня температура спала. Рой пришел в сознание, уже без пут, и увидел возле кровати встревоженную Мемо. От нее он узнал, что случилось с командой, и застонал от боли. Когда она ушла, прижимая носовой платок к покрасневшим глазам, он обнаружил, что его неприятности только начались. Лечащий врач Роя, длинный, сутулый, седоусый человек с печальными глазами, рассеянно игравший массивными золотыми часами, объяснил ему ситуацию. Он весело сообщил ему, что почти не сомневается в участии Роя в плей-офф в понедельник (Рой чуть не выпрыгнул из кровати, но доктор жестом остановил его). Он может сыграть, да, хотя его форма оставляет желать лучшего, поэтому ему не удастся играть с отдачей, как хотелось бы. Впрочем, он, безусловно, сможет находиться среди играющих, что, насколько понимает доктор, имеет огромное значение для Роя и для его публики. (Интерес к этому вопросу столь велик, сказал он, что он разрешил сообщить об этом прессе.) Общественное мнение вынудило его весьма неохотно пойти на это, хотя, по его взвешенному мнению, идеальным было бы отдохнуть несколько дольше, прежде чем вернуться к своей, хм, нормальной деятельности. Кто-то объяснил доктору, что отчасти бейсболисты — то же, что и солдаты, а поскольку ему известно, что реакция тела на исполнение долга иногда приносит такие же хорошие результаты, как уход и медикаменты, он согласился разрешить Рою сыграть.

Однако у хорошей новости всегда есть двойник, плохая новость, почти печально сказал он и в доказательство дал Рою понять, что лучше всего для него навсегда распрощаться с бейсболом, если он хочет остаться в живых. Если он попытается играть следующий сезон, его кровяное давление, временами очень высокое, к тому же осложненное особенностями спортивного сердца, может в значительной мере способствовать внезапной смерти. Если же Рой займется какой-либо легкой и ненапряженной работой, можно с уверенностью сказать, что он проживет многие годы. Доктор опустил золотые часы в карман жилетки и, кивнув пациенту, удалился. Рой ощутил, как с неба на него обрушилась гигантская рука с огромной дубиной и одним ударом раскроила ему череп.

Последовавшие за этим часы были самыми ужасными в его жизни за последние пятнадцать лет. Он жил мыслью о смерти, не шевелился, не разговаривал, не ел, не принимал посетителей. И все-таки фанатично боролся, стремясь опровергнуть откровения доктора, сражался каждую долю секунды, хотя что-то внутри подсказывало, что седоусый старина прав. Рой помнил, как годами подозревал что-то неладное, и вот что это было. Сильно подскочит давление — и голову сорвет. (Он видел, как черепушка взлетает в небо.) С ним кончено — его больше нет. Только Рой не верил — просто не мог в это поверить. «Я, Рой Хоббс, навсегда выбыл из этой игры. Невообразимо!» Он думал о фантастическом числе рекордов, которые побил за такое короткое время, что сделало его для народа героем. Он думал о тысячах — десятках тысяч рекордов, которые дал слово побить. У него вырвался стон.

И все-таки его одолевали сомнения. Может быть, седоусый ошибся? Ведь ошибаются и врачи? Может, не с такой уж силой летит на него этот мяч, как ему кажется, может, он попадет в землю у его ног, а не в перчатку. Ошибки могут быть в чем угодно. Разве это будет первый раз, что мясник ошибся. Может, он на сто процентов не прав.

Следующим вечером Рой выскользнул из больницы, прячась в процессии отцов, покидавших жен в час кормления новорожденных. На такси он добрался до Найтс-Филд, и удивленный Счастливчик Пеллер, сторож стадиона, впустил его. Телефонный звонок — и на сцене появился Диззи. Рой надел форму (он чуть не расплакался, увидев в шкафчике Вундеркинда таким заброшенным), а Счастливчик напялил снаряжение кэтчера.