|
Так что ж мне теперь всю жизнь рыдать из за того, с какой яблоньки упал я сам?! Надо ввести четвертое правило: «Никогда себя не жалей!» Вот так. В порядке борьбы со своими слабостями я вызвался помочь искупать ребенка. И правильно сделал: чертовски забавное занятие. В три часа ночи я сидел в традиционном, но совершенно бесполезном дозоре и вдруг услышал, как кто то ломится в мою сторону с края болота. Я зашел этому лопуху в тыл и собирался уже тихо треснуть его по голове, как понял, что это Виктор. — О Мадонна! Я тебя чуть не убил. Какого дьявола ты здесь бродишь? — Я искал тебя, — признался Виктор. Часовому не следует ни с кем разговаривать и отвлекаться; с другой стороны, не будут нас кремонцы искать, не до того им; и проф тогда, на Джильо, тоже не прогнал меня сразу же, как по идее должен был сделать. — Ладно, — проворчал я, — садись рядышком, горе луковое. Зачем ты меня искал? — Я хотел спросить… — Ну спрашивай. — Откуда ты всегда заранее знаешь, как все сделать правильно? Ну… Да… — Я не знаю, — ответил я, — я притворяюсь. Пока нам просто везёт. Да и то… Гвидо… — А если нам не повезёт? — Тогда ты уже ни о чем не успеешь спросить. — Чего? — Нас просто убьют. — А почему ты не боишься? — Я боюсь. Ты же тоже не дрожишь мелкой дрожью, а у тебя было гораздо меньше времени, чтобы привыкнуть ко всему этому. — Ну не знаю… Тут девочки… И дети… — Девчонки здесь родились. Беспокоиться за свою жизнь они начнут после нашей смерти. А пока они беспокоятся за нас. — А дети… — Они просто не понимают. — Пьетро понимает. — Угу, ему уже десять. Не советую тебе с ним бороться или соревноваться в стрельбе. Его учил профессионал. — Уже десять, — усмехнулся Виктор. — Ага, разделение полов происходит при зачатии. Так что формально ты сначала стал мужчиной, а потом родился… Да, разговаривай потише, а то мне не слышно, что вокруг делается. Виктор покивал. — Все равно, — упрямо заявил он, — ты какой то слишком спокойный. Ты веришь в Бога? — Не е. Ты чего это? Разве похоже? — Не знаю… — На Этне почти никто не верит. Верить можно в свою голову, свои руки и ноги. В то, что товарищи тебя не предадут и не оставят. И всё. Виктор усмехнулся: — У нас на Новой Сицилии вас за это клеймят аморальными типами. — Э ээ, а как одно связано с другим? — Ну я читал одного древнего автора: «Если Бога нет, то всё дозволено». Я немного покрутил эту мысль. — Это он от себя или у него герой так думает? — Сложно сказать; похоже, что от себя. — Тогда он то и есть аморальный тип! — Почему это? — Получается, что своей совести у него нет. Только страх. Морально быть рабом, аморально быть свободным. Так, что ли? Выходит, что детей нельзя убивать, потому что за это Бог покарает. А на самом деле их просто нельзя убивать! И все. А милый лозунг «Убивайте всех подряд, Господь узнает своих» выдвинули самые что ни на есть верующие! Они даже воевали за веру. — Эй, успокойся. Ты как будто убеждаешь толпу католиков сжечь Ватикан. Я хмыкнул. — Нет уж, Ватикан пусть стоит, строили то его люди. А вера — это протез совести. — А что такое «протез»? — Ну когда то давно, когда не умели клонировать утраченные конечности, делали такие электронные заменители рук и ног, на батарейках. Я читал где то. — А а, понятно. Когда чего то не хватает. М мм, похоже, что так и есть. |
