— Так это… он специально? Чтоб я молчал? — наконец сообразил санитар. — Но я ж правду…

— Правду, Фёдор, никому не говори, — перебил Иван Палыч. — Пока не говори. Я с Глушаковым успел переговорить, выждать нужно, пару дней, когда до станции доедем. А уж там…

— Я не против, Иван Палыч, хоть неделю тут чистить картошку! — весело улыбнулся Сверчок.

— Ладно, сильно не радуйся, а то твое улыбающееся лицо за версту видно! Того и гляди переведут в изолятор за больными судна выносить!

— Сплюнь, Иван Павлович! Сплюнь!

* * *

Основную работу никто не отменял. Иван Павлович направился в лазарет глянуть оставшуюся часть пациентов, которых не успел сегодня обойти.

Ефрейтору Антонову Егору можно сказать повезло. Осколочное ранение правой руки было тяжелым, но вовремя оказанная помощь спасла не только саму руку, но и жизнь пациенту. Доктор осторожно размотал бинт, проверяя нет ли нагноения.

— Терпи, Егор, — буркнул он, промывая рану йодом. — Заживает, но медленно. Ещё неделю без резких движений.

Егор, морщась, кивнул.

— Да какие резкие движения? Если только в домино? Доктор, а что с Гладилиным? Как исчез и куда? Мы с ним в домино люби партейку скинуть. Или неужели… того, не дотянул?

— Живой, — сухо ответил Иван Павлович. — Просто… Выписали его, Егор. На одной из станций. Там больница была, туда и отправили. — Он откашлялся, избегая взгляда солдата.

Рядовой Желманов Алекпер, лежавший на соседней койке, приподнялся. Его смуглое лицо, с резкими чертами, блестело от пота. Он говорил с сильным казахским акцентом, медленно подбирая слова. Его рана была серьёзнее — пулевое в левое плечо, пуля прошла навылет, задев мышцы, но не кость. Боль мешала двигать рукой, и Алекпер морщился, когда Иван Палыч осматривал повязку.

— Доктор… Гладилин… правда ушёл? — спросил он, коверкая слова. — Хороший был… говорил с нами… про волю. Почему нас тогда не ушли с ним? В больницу.

Иван Палыч, промыв рану, начал накладывать свежий бинт.

«Вот ведь какие назойливые!»

— У него просто осложнение пошло. Нужно было срочно в больницу. А у вас нет. — Он бросил взгляд на обоих солдат. — Вы бы лучше о себе думали, а не о других. Вон опять курите. Прямо в вагоне! И кто вас такому научил?

Егор, почесав затылок здоровой рукой, хмыкнул:

— Ладно, доктор, не серчай. Тут все курят. Только вот Кобрин единственный в тамбур ходит. Офицер, что и говорить! Воспитание! Душевный парень, конечно, в шашки с нами играет, байки травит. Но чудной он. Ночью не спит, всё ходит туда-сюда. То в тамбур, то ещё куда. Чего ему не лежится? Вы бы ему успокоительных что ли выписали бы. Мучается небось.

Алекпер, кивнув, добавил:

— Да… Кобрин… хороший, но… странный. Ночью шаги его слышал. Трость стучит, а потом тихо. Как будто прячется.

— И сегодня ходил? — осторожно спросил Иван Павлович.

— Ходил, — кивнул Алекпер. — Вместе с твоим врачом.

— С Завьяловым что ли?

— Ага, с ним самым, шайтан его возьми! Злой он, этот Забялов… Оның қойлары жесін! (Пусть его бараны съедят!)

«Интересно… С Завьяловым значит ходил. Понятно».

Иван Павлович хотел спросить еще про Завьялова, но не успел — по коридору прокатился жуткий крик.

* * *

Крик Евгении Марковны эхом разнёсся по вагонам, заглушая стук колёс и гудение печи.