— Не дай ему подойти ближе! — крикнул Сидоренко, схватившись за ленту и заряжая оружие.

Один из аэропланов пошёл в пике, второй зашёл с тыла, описывая дугу. Знали — поезд уже не тронется.

— Иван Павлович, свети!

Мощные лучи прожекторов рванулись в небо, выхватывая из зимней хмари зловещие силуэты. Один аэроплан прошёл сбоку, и в тот же миг платформа задрожала от длинной очереди. Пули впились в песчаные мешки, одна разбила фару, другая прошила боковую стойку.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Глушаков. — Ну я тебя!..

И открыл огонь — длинная очередь прочертила воздух. Металл пулемёта задрожал от жара и ярости. Один из аэропланов качнулся, но не ушёл — только развернулся шире. Теперь оба шли с разных сторон.

— Не давать им сверху зайти! — прокричал Сидоренко.

— Знаю! — отмахнулся Глушаков, переводя ствол.

Атака была выверенной. Сбоку — залп из бортового пулемёта, сверху — сброшена бомба, с коротким, пронзительным свистом. Снаряд ударил между вагонами, подняв фонтан земли и снега. Рвануло. Один из санитарных вагонов подбросило, крыша сложилась, как картон. Платформа зашаталась.

— Чтоб тебя!

Глушаков дал еще очередь, слишком длинную — был весь на эмоциях. Турель закашлялась, заглохла.

— Перегрелся?

— Засрался, зараза! — выругался штабс-капитан, отпихивая перекалившийся ствол.

— Нет, просто ленту зажевало, — прохрипел Сидоренко, — вытащи патрон. Держи свет!

Глушаков всадил нож в патронник, рванул, хрустнуло. Пуля вылетела с металлическим лязгом.

— Пошёл ты… гильзой в задницу, — прошипел он, словно патрон был живой и вернул затвор. — Работает!

Почти в тот же миг воздух над платформой разрезал дикий вой — один из аэропланов снова заходил, низко, слишком низко, прямо на них. Силуэт огромный, как кит. Впрочем, киты не нападают на людей. А вот акулы… Да, настоящая акула — вон и нос острый, и бока вздутые, и даже плавники имеются.

— Держи! Давай по скотине! — рявкнул Сидоренко.

Глушаков с ходу дал короткую очередь — след из пуль взмыл в небо, прочертив дугу прямо в брюхо летящего врага. Пилот резко дёрнул рычаг — аэроплан пошёл в сторону, заколебался, но не ушёл. Напротив — второй!

— Двоим не уйти! — зарычал Сидоренко. — Иван, свети! Свети ему прямо в кабину — слепи, гадов!

Ствол заходил ходуном, лента прожёвывалась с хрустом. Пули догнали второй аэроплан — по фюзеляжу прошёл удар, сыпануло обломками обшивки. Но тот в ответ сбросил бомбу.

— Прыгай! — крикнул Глушаков и с силой рванул Сидоренко за шиворот.

Бомба ударила в землю рядом с платформой — не прямое попадание, но взрывной волной их обоих швырнуло вниз, под защиту мешков. Всё затряслось, воздух оглушил.

— Живой⁈ — кашляя, выкрикнул Сидоренко.

— Живой, — ответил Глушаков. — А где Иван Павлович?

— Тут я… — тяжело произнес доктор, поднимаясь из сугроба. — Ударной волной как пушинку сдуло!

Вновь забрались на платформу и продолжили бой.

Аэропланы тоже уже изрядно были потрепаны сражением. Один из них сделал последний круг над израненным поездом, словно выискивая уязвимое место. Дымилось его правое крыло, подламывалась опора шасси. И всё равно противник держался, не желая уступить.

Глушаков, весь в копоти, навёл оружие снова.

— Давай… ну же… ещё раз, сволочь…

Сидоренко подал последнюю ленту, а Иван Павлович выхватил пучком света цель.