Нагибаясь, доктор изловчился и посмотрел назад. Из-за паровоза показался незнакомец в полупальто, галифе и кепочке… Тот самый? Неужели…

— Иван Палыч! Вы там ночевать собрались? Не очень-то удобно под вагонами.

Сестрички расхохотались, и доктор махнув рукой, выбрался на платформу.

На привокзальной площади поймали извозчика. Шикарные — с двумя сиденьями для господ пассажиров, сани.

— В «Гранд-Палас»! — усевшись, со знанием дела распорядилась Евгения Марковна. — Ну, где синематограф, знаете?

— Ну, как же не знать-то, барышня? «Гранд-Палас-синема», — бородач извозчик тронул вожжи. — Н-но, милая! Н-но!

Легкие сани ходко взяли с места. Заскрипел под полозьями снег.

Женечка и доктор сидели вместе, против движения. И, хотя верх саней был понят, кое-что позади все же было видно, особенно, на поворотах.

Экипажей от вокзала в город хватало! Пара «лихачей» даже обогнали сани, за ними, пыхтя, промчался автомобиль. Лихо мчал — верст сорок час, не меньше!

Эх-х… Иван Палыч с ностальгией вспомни свой верный «Дукс»… и вдруг заметил показавшуюся позади пролетку, в коей, за извозчиком сидел парень в кепке и темном полупальто. Тот самый? В галифе ли — было не видно…

— Тпру-у! Приехали, господа! — осадил лошадь извозчик. — «Гран-Палас-синема»! Три с полтиной!

— Хо! — возмутилась Пелагея Демидовна. — Прям, как в Москве! Это ж чистый грабеж, любезный!

— Так, барыня… Овес нынче дорог! Война-с…

Сошлись на двух целковых, что тоже было недешево, но, все-таки, не три пятьдесят.

Помогая сестричкам выбраться из саней, доктор наскоро осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, вслед за своим милым спутницами вошёл в помпезное здание местного кинотеатра.

В фойе было людно. В буфете торговали сушками и чаем.

— Те-омно-й тучей не-ебо накрыто… — проникновенно пела юная барышня под дребезжащий аккомпанемент старого фортепьяно.

Нынче давали «Танец смерти» — новую фильму с Иваном Мозжухиным, великолепную отлично снятую драму о сумасшедшем композиторе, убившем собственную жену и вдруг встретивший девушку, так на нее похожую.

Кто-то хрустел сушками. Кое-кто нервно курил. Сестрички, не стесняясь, рыдали.

Все же осторожничая, Иван Палыч вышел в фойе незадолго до окончания картины. За столиком в буфете, сидели юная певица, и ее аккомпаниатор — худой узкоплечий старик в диагоналевой паре времен еще Александра Третьего. Оба пили слабенький чай с сушками.

— Вы хорошо пели, — проходя к окну, улыбнулся доктор. — Спасибо.

Девушка улыбнулась. Худенькая, с тонкою шеей и большим — почти в пол-лица — глазами. Красивая… Если б не слишком уж бледное лицо. Недоедание? Анемия?

— Вам спасибо… Нет, вам, правда, понравилось?

— Ну да… — глянув в окно, молодой человек подошел к буфетной стойке и подозвал буфетчика, дюжего, с пошлыми усиками, молодца, коему самое место в окопах. А он вот почему-то здесь…

— Любезный, что там у вас есть покушать?

— Сушки-с! Чаёк, — тут же отозвался молодец. — Изволите-с?

— Изволю чего-нибудь посущественней! — Иван Палыч хмыкнул и вытащил портмоне. — Есть?

— Яичница с краковской. Пожарить?

— Давай. Две порции. Подашь вот им… — доктор кивнул на артистов.

— Сделаем. Будет стоить ровно один рубль.

Яичница с колбасой… Рубль! Одна-ако… Впрочем, чему удивляться? Война.