Изменить размер шрифта - +
Давай, как снег сойдет, на выходные скокнем. Заодно шашлыки и прочее.

Вот что ему отвечать? Ничего не боится. Завидую. А я чуть не обосрался со своим подвигом. То ли так коньяк подействовал или разговор, но вышел я из редакции окрыленный. Будь как будет!

Неожиданным итогом моего геройства стали разрешения нескольких доселе упертых мужиков-ветеранов дать интервью. А люди эти были непростыми. Например, бывший милиционер, служивший в армейской разведке с рядом наград на мундире. Он меня чуть не турнул по лестнице в январе, сейчас же принял с объятиями.

— Читал-читал. Парень, ты годишься в разведку. Увидел, четко рассчитал и рванул! Так мы и поступали на фронте.

К концу интервью я осознал, что две трети рассказанного нельзя пускать в общий альманах. Жутко интересно, но страшно. Как переходили по ночам линию фронта, резали зазевавшихся фрицев на постах.

— Ту главное — поставленный удар. Но все равно, в первый раз человека резать тяжко. Потом долго сниться. И лучше не резать горло, много крови, выпачкаешься. Бей сюда, под подбородок. Стираться нам, где было?

— Ножи какие использовали? — вспомнил я интернетные споры о легендарной «финке НКВД».

— Да какие были. Потом в основном трофейные. Нам хороших не поставляли. Ценились эсэсовские, качественно сделаны и держать удобно. Глубоко в тылу у нас все было трофейное. Тарахтишь из «Шмайсера», враг думает, что свой стреляет. Хороший автомат, но следить за собой требует.

— А наше оружие?

— ППС был неплох, легкий и приемистый. Но я предпочитал ППШ с секторным магазином или «Шмайсер». Начальство у нас вечно хотело трофеи отобрать. Суки тыловые после войны больше всех ими хвастались.

— А что тяжелее всего было?

Ответ меня удивил. Разведчик закурил беломорину, выпустил струйку дыма, а взглядом был там, в прошлом.

— Лежать на ничейной территории. Ждешь, когда у них смена караула. Ночь, ракеты взлетают и не поймешь, видят они тебя или нет. А если приспичит, то под себя. Лето еще ладно, а зимой?

Как все банально и жестоко.

Я шел с очередного интервью по центральному проспекту имени Революции, когда рядом тормознула черная «Волга». Открылась дверь, и в глубине салона я заметил Бестужева. После того происшествия по понятным причинам я его ни разу не видел. Он махнул мне рукой. Вздохнув и поправив аппаратуру, я нырнул в салон. Рано или поздно поговорить все-таки требовалось.

— Владимир Ильич, я виноват перед вами и полностью…

— Помолчи, Степан! — отец Натальи смотрел сурово, но без ненависти. — Я все знаю. Наташа рассказала.

Я упрямо продолжил гнуть свою линию:

— Надо было ее выгнать.

— И ты бы перевернулся на спуске.

— Она была бы цела.

— А тебя бы не было. Бомба оказалась опасной, и ты поступил правильно.

— Но военные сказали…

— Они сказали, что им было велено. Саперы даже близко не подошли, в бинокль рассмотрели. Пояснили, что лучше тебя никто из них бы и не сделал.

— Ясно.

Бестужев странно на меня глянул:

— Ты поступил как мужчина. Но не всегда в жизни наши правильные поступки дают нам выигрыш.

— Не очень вас понимаю.

Владимир Ильич вздохнул:

— Дело вот в чем. Вам нельзя больше видеться с Наташей. Это условие Марии Марковны. И оно не обсуждается.

В принципе нечто такое я предполагал, но сейчас меня интересовало иное. Горячо спросил:

— Как там Наташа?

— Поправляется. Но экзамены будет сдавать дома. Я решу этот вопрос.

— Может, помочь чем?

Бестужев неожиданно мягко ответил:

— Не нужно, Степа.

Быстрый переход