Пока ему известно только, что вы на него похожи, -- этого тоже
сверхдостаточно. Если возможно, было бы очень хорошо, чтобы он не знал, что
вы здесь, в доме.
-- Уверяю вас, это совершенно невозможно, -- сказал я. -- Кое-кто из
слуг явно держит его сторону, пожалуй, даже состоит у него на жалованье, к
примеру, Доусон.
-- Я тоже так думаю! -- воскликнул Роумен. -- И к тому же, -- прибавил
он в ту самую минуту, как лошадей первой кареты круто осадили перед
портиком, -- слишком поздно. Вот и он.
Мы стояли и тревожно прислушивались к разнообразным звукам, что
возникли в безмолвном дотоле доме: хлопали, отворяясь и затворяясь, двери,
совсем близко и в отдалении слышались торопливые шаги. Было очевидно, что
для всех домочадцев приезд моего кузена -- поистине событие, едва ли не
торжество. И вдруг среди этой отдаленной и невнятной суматохи раздались
быстрые, легкие шаги. Они приближались, становились все отчетливей -- вот
они уже на лестнице, в коридоре, вот затихли у моей двери, и тут же раздался
негромкий, торопливый стук.
-- Мистер Энн, мистер Энн! Впустите меня, сэр! -- услышал я голос
Роули.
Мы впустили его и мигом снова заперли дверь.
-- Это он самый, сэр, -- запыхавшись, вымолвил
Роули. -- Прикатил.
-- То есть виконт? -- переспросил я. -- Мы так и полагали. Еще что,
Роули? Выкладывай! У тебя еще какие-то новости, по лицу вижу!
-- Верно, мистер Энн, -- сказал мой слуга. -- Мистер
Роумен, сэр, ведь вы ему друг, правда?
-- Да, Джордж, я ему друг, -- отвечал Роумен и. к величайшему моему
удивлению, положил руку мне на плечо.
-- Так вот, стало быть, -- сказал Роули, -- мистер
Поуль пристал ко мне с ножом к горлу! Чтоб я заделался доносчиком! Я
знаю, он с самого начала метил меня к этому делу приспособить! С самого
начала видать было, чего ему надо... все ходит вокруг да около, говорит все
обиняками да намеками! А нынче ввечеру взял да напрямик и выложил! Чтоб я
ему вперед говорил все, что вы собираетесь делать; и вон что дал, чтоб я не
думал, будто задаром стараюсь. -- И Роули показал нам монету в полгинеи. --
Ну, я, понятно, взял! Почернеть мне и посинеть! -- закончил он словами той
шуточной клятвы и искоса глянул на меня.
Он совсем забылся и сам уже это почувствовал. Выражение его глаз
мгновенно изменилось: из многозначительного стало умоляющим, то был уже не
сообщник, а провинившийся, и с этой минуты перед нами предстал образцовый,
отлично вымуштрованный слуга.
-- Почернеть и посинеть?! -- повторил стряпчий. --
Он что, бредит?
-- Нет, -- возразил я, -- просто он мне кое о чем напоминает.
-- Что ж, надеюсь, на него можно положиться, -- сказал Роумен. -- Так,
значит, ты тоже друг мистеру Энну? -- спросил он юнца. |