|
Ну что ж, даже если и так, ему придется выбирать между объяснениями, которые я дал ему одному, и показаниями Клозеля. Он знает Клозеля, знает меня и, конечно же, решит в пользу человека чести. К тому же перед моим мысленным взором так ослепительно засиял образ Флоры, что я позабыл обо всех прочих соображениях; кровь во мне закипела, и я поклялся, что увижу и завоюю ее, хотя бы и ценою собственной жизни. -- Да, это неприятно, -- сказал я, возвращая газету мистеру Роумену. -- Вы полагаете это всего лишь неприятным? -- спросил он. -- Если угодно, весьма досадным, -- отвечал я. -- И это правда? -- спросил он. -- Что ж, в известном смысле правда, -- отвечал я. -- Но, быть может, дело станет вам яснее, если я изложу все обстоятельства? -- Разумеется, -- согласился он. Я поведал ему все, что мне казалось необходимым, о нашей ссоре, дуэли и смерти Гогла и о том, что представляет собою Клозель. Мистер Роумен слушал мрачно и безмолвно, что отнюдь меня не радовало, и ничем не выдавал своих чувств, только при описании поединка на ножницах его багровый румянец заметно слинял. -- Надеюсь, я могу вам верить? -- сказал он, когда я закончил свою повесть. -- В противном случае беседа наша окончена, -- отвечал я. -- Неужто вы не в состоянии понять, что мы обсуждаем сейчас дела величайшей важности? Неужто вы не в состоянии понять, что я обременен тяжким грузом ответственности за вашу судьбу и что сейчас не время разыгрывать забияку, да еще перед кем -- перед вашим же поверенным! Бывают минуты, от которых зависит вся дальнейшая жизнь, мистер Энн, -- продолжал он сурово. -- Вы совершили тяжкое уголовное преступление, оно носит поистине зверский характер и осложнено на редкость неприятными обстоятельствами: налицо этот Клозель, который (судя по вашему же отзыву) относится к вам с крайней враждебностью и способен под присягой утверждать, что черное есть белое; все прочие свидетели рассеяны по свету или утонули в море; прибавьте к этому естественное предубеждение против француза, да еще в придачу беглого военнопленного; все это в совокупности ставит перед вашим поверенным чрезвычайно трудную задачу, и ваше неисправимое легкомыслие и безрассудство нисколько ее не облегчают. -- Виноват, как вы сказали?! -- О, я весьма тщательно выбирал выражения, -- отвечал он. -- За каким занятием я застал вас, сэр, когда пришел объявить о сей катастрофе? Вы, точно неразумное дитя, сидели на ковре и играли со своим слугой, не так ли? И весь пол был усыпан золотом и кредитными билетами. Хороша картинка, нечего сказать! Ваше счастье, что вошел я. А ведь с таким же успехом вместо меня мог войти кто угодно -- хотя бы, скажем, ваш кузен. -- Мне нечего вам возразить, сэр, -- признался я. -- Я пренебрег всеми предосторожностями, и вы вправе негодовать. |
