|
Вы не трус, я тоже; оба мы люди здравомыслящие; у меня есть веские причины -- неважно, какие именно, -- никого не посвящать в свои дела и путешествовать в одиночестве. Теперь подумайте сами, похоже ли, -- что я стану и дальше все это терпеть? Похоже ли, что я и дальше стану терпеть ваше упорство и -- уж извините -- чрезвычайно дерзкое ingerenct [27] в мои частные дела? -- Опять французское словечко, -- невозмутимо заметил он. -- А, да подите вы к дьяволу вместе с вашими французскими словечками! -- воскликнул я. -- Похоже, что вы сами француз! -- У меня было немало случаев обогатить свои познания, и я их не упустил, -- пояснил он. -- Немного найдется людей, которые лучше меня были бы знакомы со сходством и различиями особенных оборотов и выговора сих двух языков. -- А вы, оказывается, умеете разговаривать и высоким стилем! -- О, я понимаю, с кем имею дело, сэр, -- отвечал он. -- Я знаю, как разговаривать с бедфордширскими крестьянами, и, надеюсь, знаю, как приличествует изъясняться в обществе человека образованного, какового вижу в вашем лице. -- Так ежели вы почитаете себя за джентльмена... -- начал я. -- Прошу прощения, -- перебил он, -- я вовсе этого не утверждал. С титулованными господами и дворянами меня связывают одни только дела. Сам же я человек простой. -- Бога ради, -- воскликнул я, -- рассейте же мои сомнения! Заклинаю вас, откройте, кто вы и чем изволите заниматься. -- У меня нет причин стыдиться своего имени, сэр, или своих занятий; -- отвечал он. -- Томас Даджен, конторщик мистера Дэниела Роумена, лондонского стряпчего, к вашим услугам. Наш адрес: Хай Холборн-стрит, сэр. Лишь по тому, какая огромная тяжесть свалилась с моих плеч при этих его словах, я понял, до чего был прежде напуган. Я отшвырнул палку. -- Роумен? -- вскричал я. -- Дэниел Роумен? Этакий старый скряга, краснолицый, с большой -- головой и одевается точно квакер? Дайте я вас обниму, друг мой! -- Эй, не подходите, -- сказал Даджен, однако в голосе его уже не было прежней твердости. Но я и слушать не стал. Недавнего страха как не бывало, и я разом ожил, словно все прочие опасности тоже остались позади, словно пистолет, все еще направленный на меня, был не грознее саквояжа, который Даджен держал в другой руке и теперь выставил вперед, как бы преграждая мне доступ к своей особе. -- Не подходите, буду стрелять! -- крикнул он. -- Ради бога, остерегитесь! Мой пистолет... Он мог кричать до хрипоты. Хотел он того или нет, я крепко обнял его, прижал к своей груди, я принялся целовать его уродливую рожу, как никогда и никто ее, верно, не целовал и целовать не станет; даже шляпа с него слетела и парик сбился на сторону. Он что-то жалобно блеял в моих объятиях, словно овца в руках живодера. Оглядываясь назад, я -- понимаю, что все это было безрассудно и нелепо сверх всякой меры: я повел себя как безумный, когда, кинулся обнимать Даджена, он же был поистине глуп, что не выстрелил в меня, едва я приблизился. |
