Во рту у Импрес появилась горечь. Что еще может рассказать ей эта женщина? О том, сколько времени она с Треем провела в постели? Импрес давеча посмеивалась над испачканной рубашкой Трея, а он в ответ небрежно выбросил ее. Неужели, спрашивала она себя, она не лжет?

– Если вы не верите мне, – окончательно сокрушая надежды Импрес, сказала Валерия, – спросите Трея. Впрочем, сегодня он не вернется к обеду, потому что будет обедать у меня. – Валерия знала от отца, что дополнение к биллю о праве на пастбища будет внесено перед перерывом, как заранее продуманный политический маневр, и, если это случится, Трею придется задержаться. Ее хитрость была рассчитанным риском, но в нем было больше определенности, чем возможного промаха. – Кстати, Трей забыл вот это, – добавила она с хорошо отрепетированной небрежностью и вытащила из внутреннего кармана пелерины кожаные перчатки. Изящным движением она бросила их на полированную поверхность стола из красного дерева, и вышитый бисером на прекрасной коже контур черного кугуара на секунду блеснул в солнечных лучах как торжество обмана.

Если для всего остального еще можно было бы найти какое то объяснение, то перчатки сломили Импрес окончательно. Она рассеянно глянула на них и затем подняла взгляд на изысканно одетую женщину, которая только что спокойно разбила ее жизнь на мелкие кусочки. Жена Трея была более красива, чем она предполагала, контраст между белой кожей и черными волосами был потрясающим, формы ее тела были необычайно женственны, гранатового цвета платье, соболиные пелерина и шапка: были от парижского кутюрье, жемчужины на шее – без малейшего изъяна. Она явно относилась к типу женщин, на которых мужчины не могут не обращать внимания. И Трей тоже, подумала Импрес расстроенно. Он сам говорил, что они были любовниками, и, видя эту блистательную женщину перед собой, она могла понять почему.

Она лживая, говорил Трей, страстная и хищная и готова на все ради денег, и Импрес хотелось верить Трею. Но потрясающая уверенность его жены (какое ужасное слово!) и знание мельчайших подробностей о жизни Трея в предыдущую неделю… чертовски точные сведения… посеяли сомнения. Если бы она даже захотела пренебречь всем, что говорила Валерия, считать все ложью, верить только Трею, то и тогда она не могла бы не обратить внимания на перчатки. Они лежали на столе как вызов на бой, прекрасные индейские перчатки, которые еще хранили форму его пальцев. Импрес разорвала бы Валерию на клочки, если бы только это помогло, чтобы Трей безвозвратно и абсолютно стал ее. Только и таким путем она не сможет заставить его любить и хранить верность, подумала она оцепенело. «Мужчины всегда будут мужчинами», сказала Валерия. Она права. Трей, очевидно, всегда действовал в соответствии с этим вольным принципом.

Смятенная и взволнованная, Импрес вспомнила о том, что он просил ее выйти за него замуж. Значит, эти чарующие слова были такой же ложью?

– Надеюсь, вам не приходило в голову, что он женится на вас? – сказала Валерия ласково, словно бы она могла читать мысли в голове Импрес. Она мило улыбнулась, как будто разговаривала с несмышленым беспомощным ребенком. – В самом деле, моя дорогая, на словах Трей сама преданность, особенно в минуты любовной игры.

Не думайте, что вы первая… он очень опытен, не стану отрицать. Но он никогда бы не женился на вас.

От злых слов Валерии у Импрес закружилась голова. Псовым ее порывом было сопротивляться уверенно излагаемым фактам, чтобы не дать разбиться вдребезги своему миру. Но перчатки, светлые и искусно расшитые, лежали на полированной столешнице, притягивали ее взгляд как магнит. Он был неверен. Гнев, оскорбленное самолюбие бушевали в ней: почему она так доверчива, так по дурацки наивна. Мужчины вроде Трея открыто, без угрызений совести, развлекаются с женщинами; даже Валерия, подумала Импрес, при всем ее самодовольстве, наслаждаясь в постели с Треем, понимает, что тот не признает семейного статуса.