Он повернулся к ней, пытаясь побороть раздражение.

– Как прикажешь тебя понимать? – спросил он срывающимся голосом.

– Уже несколько недель я пытаюсь объяснить тебе, что мне неудобно оставаться здесь, – произнесла Импрес, думая о перчатках. – Визит твоей жены, – продолжала она сердито, – и ее убедительный рассказ о твоей любовной истории заставили меня особенно осознать неловкость моего положения.

– Не вижу никакой неловкости в твоем положении, – с сарказмом сказал Трей. – И ты прекрасно знаешь, что у меня нет жены. Я пошел в восьмимесячную кабалу, чтобы спасти людей от линчевания. – Голос у него заметно понизился. – Не слушай, что она говорит о моей любовной истории. Ты понимаешь, чего она добивается. Еще несколько месяцев, и я избавлюсь от нее. Только не уезжай. Пожалуйста. Это именно то, чего она хочет.

Даже эти слова сегодня вечером имели для Импрес двойной смысл, косвенно подтверждая слова Валерии, что он хочет их обеих. Неужели это правда? Трей уподобился ребенку, который не может выбрать между двумя игрушками, предлагаемыми на выбор, и требует их одновременно?

Она любила его, но все женщины любили его. Сегодня визит Валерии подчеркнул этот факт. И подслушанный некогда разговор между тремя молодыми женщинами, где обсуждался Трей как великий охотник до женщин, напомнил Импрес о его сластолюбии.

– И я хочу того же, – ровно сказала Импрес, ощущая себя при этом так, как будто рассыпалась на тысячи мелких кусочков.

– Ты веришь ей? – Голос у него был невыразительный.

– Я не знаю, чему верить, – задумчиво ответила Импрес.

– Прекрасно, – коротко произнес он, ноздри у него раздувались от еле сдерживаемого гнева. – Спасибо, по крайней мере, за твою внезапную, – губы у него скривились словно слово, которое он произнес, было трудно выговорить, – честность. Я и не предполагал, как поверхстны твои торжественные заверения в любви, я думал, ты действительно любишь меня.

– Я действительно люблю тебя.

– И я тоже, мадам, – ответил Трей с коротким поддразнивающим поклоном. – Теперь, когда мы уверили друг друга в нашей вечной, неумирающей любви, пожалуйста, извини меня, но я отправляюсь спать. День был очень трудный, – сказал он сдержанно, – и завтра тоже придется сражаться, чтобы удержать жадные руки, тянущиеся к индейским землям. Хотя, я забыл, – добавил он с горькой улыбкой, – ведь я провожу весь день, развлекаясь со своей женой. Ну, чтобы там ни было, извини меня, я устал. Спокойной ночи.

Выигранный сегодня бой отнюдь не означал победы. С каждым годом становилось все труднее спасать резервации от корыстолюбивых интересов. С каждым годом обсуждения становились все дольше, старые аргументы менее убедительны. Казалось, единственное, что всех заботит, – деньги. Этими деньгами была земля. Иногда Трей ощущал, что борьбы слишком много. Бесцельной. Не кончающейся. Казалось, словно он, отец и их клан пытаются удержать уходящую от них волну. Он устал, ужасно устал, а теперь еще Валерия. Вновь. Но Импрес должна чувствовать себя комфортно. Уверенной в его любви. Завтра он отдохнет и займется всем этим.

Трей проснулся рано утром. Надо сегодня заняться резервацией Блэкфит, подумал он. Великий Боже! Это никогда не кончится. Нежно поцеловав Импрес в слабом предрассветном свете, он улыбнулся, глядя, как она по детски свернулась калачиком во сне, затем встал и оделся. Он оставил записку с извинением рядом с ней на подушке, где написал, что любит ее больше, чем Кловер и Рэлли вместе взятых, а когда вернется вечером, то рассеет все сомнения, связанные с Валерией.

Трей категорически отсекал все попытки отнять индейскую землю, яростно отстаивая свою позицию. И когда Хэзэрд поблагодарил его за проявленную бешеную энергию и находчивые манеры, Трей ответил:

– У меня не было выхода.