В первый месяц после отъезда Импрес Трей регулярно справлялся, не пришло ли ему письмо, а потом внезапно перестал интересоваться своей корреспонденцией. Он целиком ушел в тренировку лошадей, рано вставал и работал до позднего вечера. С необычной замкнутостью Трей проводил долгие часы на тренировочном круге, настойчиво занимаясь с молодыми лошадьми, обучая их вновь и вновь прыжкам через препятствия. Те, кто его видел близко, замечали, каких усилий стоило ему казаться спокойным; Трей был погружен в себя, замкнут, редко говорил, уходил от расспросов об Импрес.

Он не прикасался к выпивке неделями, что было необычно для человека, любившего проводить время в клубе за картами и виски. «Надо заниматься подготовкой лошадей, – отнекивался он, когда его уговаривали в конце дня посидеть за игрой. – Скоро этих полукровок надо отправлять на продажу».

Трей даже не прибегал к оправданиям, когда его звали к Лили. Он отвечал: «Нет!» – так резко и отрывисто, что его друзья прятали глаза, сочувствуя его горю.

В июле, по собственной инициативе, Гай отправил письмо Трею, сообщая, что стал теперь графом («Пресси позаботилась обо всем», написал он), что Эйфелева башня потрясающая, а все дети шлют привет и лучшие пожелания. Каждый из них приписал несколько строчек, а в конце каракулями, которые было нелегко расшифровать, рукой Эдуарда было написано: «Я люблю тебя».

К сожалению, письмо возымело обратный эффект. Вначале, при виде французской почтовой марки, сердце Трея дрогнуло от радости, но, прочитав длинное и обстоятельное детское письмо, а не маленькое и ясное послание Импрес, как он ожидал, вскрывая конверт, Трей с грустью вспомнил слова Импрес, сказанные зимой: «Думаю, что дети любят тебя больше, чем я». Определенно они скучали больше, чем она. У Импрес не нашлось времени, чтобы написать хотя бы слово. Трей с горечью подумал о справедливости насмешливой судьбы: после стольких женщин, которых он бросал, влюбиться в женщину, проделавшую с ним то же самое с таким искусством.

В первый раз в своей жизни он уныло подумал о возможности небесной кары.

Не позднее чем через десять минут после прочтения письма Гая, Трей оседлал Рэлли и поехал в Елену. Проскакав с милю по дороге, он остановился и терпеливо подождал на солнцепеке, пока Блю и Фокс не поравнялись с ним. Тогда он прямо и откровенно сказал, что не нуждается ни в телохранителях, ни в друзьях. Глаза у него бьли холодны, губы искривила мрачная усмешка.

– Я не нуждаюсь в заботах обо мне, – сказал он. – Джейк Полтрейн находится в доме Ли Синг Ку и не состоянии угрожать кому либо. – Затем он глубоко вздохнул, усмешка смягчилась. – Окажите мне услугу, – продолжал он с грустной улыбкой, – дайте мне возможность несколько дней идти своим путем… Обещаю, что пошлю особое приглашение, если подумаю, что вы можете пропустить что нибудь стоящее.

– Ты уверен? – спросил Блю.

Трей кивнул.

Блю и Фокс обменялись короткими взглядами, симпатия и понимание были в их темных глазах.

– Если мы понадобимся… – негромко сказал Блю.

– Я позову, – спокойно закончил Трей и поднял руку в знак прощания. Пришпорив Рэлли, он поскакал вперед, поднимая тучу пыли на сухой дороге.

В Елене, Ли Синг Ку, благоразумный и сдержанный, как всегда, лично провел Трея в большую комнату, драпированную шелком.

– Хотите компанию? – вкрадчиво спросил он. Трей посмотрел на него безучастно.

– Нет, – последовал негромкий, но решительный отказ, затем Трей подумал и, выдергивая пропыленную полосатую рубашку из кожаных брюк, сказал: – Может быть, позже.

Он опустился на роскошную кушетку, обтянутую алой тканью.