Трей постарался перебороть мрачное настроение, которое все больше и больше охватывало его. Если Импрес все еще ждет, его сегодняшний вечер должен быть радостным.

– Все разрядилось, – сказал он так тихо, что Кит едва услышал его. – Ты не замечал, что предвкушение часто превосходит случившееся? – Он пожал плечами, поднял бокал и осушил его.

– Разве никогда женщина не уходила от тебя прежде – Хотя вопрос был прямой, голос у Кита был нейтральный, он с самым безмятежным видом развалился в кресле.

Трей окинул взглядом Кита и подумал, прежде чем ответить.

– Нет, – ответил он, наполняя бокал. – А от тебя?

– Нет.

Трей засмеялся.

– Тогда ты понимаешь. – Соскользнув глубже в кресло, он откинул голову. – Дело не в уходе, – сказал он, пытаясь объяснить. – Я не так эгоцентричен. Просто эта женщина измучила меня.

– Почему? – Симпатия и серьезность были в вопросе Кита.

– Если бы я знал. Она была… – Трей вздохнул. – Всем – горячей и холодной, мягкой и жесткой как сталь, и чертовски живой. – Его голос упал, и в короткой усмешке на секунду блеснули зубы. – Искательница приключений, которой Валерия в подметки не годится.

– У Валерии, конечно, определенный талант, – признал Кит, – но ты еще не был в Макао. Женщины там… – Он ухмыльнулся. – Моя яхта, между прочим, в Сан Франциско. Что может быть лучше того, чтобы забыть… как ее имя?

– Импрес.

Брови Кита поднялись.

– Интересное имечко.

– Оно очень подходит ей, – сказал Трей. – Стерва.

Глава 18

Осень Импрес проводила уединенно в Париже, ожидая рождения ребенка и принимая только близких друзей. Она все лето старалась вычеркнуть из своей памяти образ высокого темноволосого полуиндейца, принимая участие во всех развлечениях, посещая магазины и танцевальные вечера, на которых мужчины уделяли ей огромное внимание. Ей хотелось надеяться, что время и светская жизнь помогут преодолеть невыразимое желание, отвлекут от воспоминаний, а поток развлечений сделает Трея не более чем тусклым воспоминанием.

Афоризм «время лечит все», несмотря на прошедшие месяцы, оказался в отношении ее ужасно несправедлив. Трей был сокровищем, о котором она думала с грустью, и которое было невозможно выбросить из памяти. Однако Импрес была непреклонна в том, что Трей не должен знать о ее беременности. Если бы любил, то, конечно же, приехал бы. Но он не приехал, и Импрес догадывалась почему. Неугомонный и быстро воспламеняющийся, он наверняка увлекся кем то еще. Полный надменности образ Валерии возник в ее памяти, наложившись на бесконечный ряд других самодовольных женщин. Трей не заслуживает того, чтобы знать о ее ребенке, подумала Импрес в раздражении, и затем ужасная мысль, горькая и мрачная, больно задела ее сердце: если бы он и узнал, то все равно не приехал бы.

Сидя в семейном розарии фамильного дома под теплым осенним солнцем, так же, как и много раз в прошлом, вдыхая сладковатый аромат поздних роз, Импрес подумала: а не были ли годы изгнания просто сном? Казалось, будто она никогда не покидала этого уединенного, окруженного стенами сада с фонтаном и тщательно подметенными дорожками.

Но в следующий момент толчок ребенка под сердцем вновь вернул ее к реальности. Она уже не та молоденькая наивная девушка, которая ждет, что папа и мама выйдут из разных французских дверей и помогут советом и делом. Ответственность за семью грубо оборвала ее детство, а Трей Брэддок Блэк сделал ее женщиной в полной мере. Ей следует ненавидеть его, и Импрес будет ненавидеть, но вовсе не как обманутая любовница, ведь она любит его. Любовь и ненависть существовали неотделимо друг от друга. И за все месяцы со времени отъезда из Монтаны она была не в состоянии найти путеводную нить, которая вывела бы ее из этого лабиринта и принесла душе покой.