Примерно через двадцать минут старая няня показалась на лестнице, и Аделаида ударилась в слезы.

– Я должна была позвать тебя раньше, – проговорила она сквозь душившие ее рыдания.

Беатрис успокаивающе погладила ее и затем спокойным голосом, которым она прекращала все страхи в детстве, сказала:

– Тише, тише, дитя мое. Я здесь, и ты должна быть мужественной.

Успокоив своего взрослого ребенка, она прошептала:

– Пойдем, – и коснулась кончика носа Аделаиды, как она всегда делала, чтобы польстить ей, – помой руки и помоги мне.

Не дожидаясь ответа, старая женщина направилась к фарфоровой раковине в углу комнаты и стала тщательно намыливать руки.

– Нам не нужен этот глупый врач, чтобы ребенок появился на свет. Моя мама и бабушка рожали детей задолго до того, как эти доктора появились на свет.

– Слава Богу, – сказала Аделаида со вздохом облегчения.

– Не благодари Бога, – ответила прагматично старая крестьянка, проворно вытирая руки. – Я буду более полезна, но если хочешь молиться, то молись за то, чтобы утроба этой молодой женщины выдержала. Мы будем переворачивать ребенка.

Это был жестокий, напряженный процесс, и Аделаида послушно выполняла все приказы Беатрис держать или давить, как только старуха отдавала свои распоряжения.

– Не так! Не так! – закричала она однажды, когда давление Аделаиды ослабло, и ребенок скользнул обратно.

Аделаида заплакала, видя, что их маленький успех мгновенно сошел на нет, руки ее устало опустились.

– Вытри глаза, детка, и начнем сначала, – спокойно сказала Беатрис, хотя и сама уже побаивалась за Импрес. Пульс у нее был прерывистый, слабый, работа шла медленно. Во время этих утомительных операций Импрес оставалась в бессознательном состоянии, но ее глаза несколько раз все же открылись в беспокойном волнении.

Трей! – вскрикнула однажды она громко, наполовину поднявшись, словно увидела привидение. – Не говорите Трею, – прошептала она, скользнув обратно во мрак забытья.

Она не в себе, решила Аделаида, устраивая ее поудобнее и ласково поглаживая по плечу.

– Трей – ласкательное имя ее мужа, – пробормотала сестра, когда Беатрис подняла глаза. – Он умер в Америке шесть месяцев тому назад.

– Бедное дитя, – выдохнула Беатрис негромко, подживая маленькую темную головку, когда ребенок Импрес наконец то появился на свет. – Мы должны заставить твою маму жить, чтобы ты не был сиротой.

Мальчик был сильный и здоровый, со смуглой кожей редкими волосами; после того как его вытерли, он смотрел на всех огромными блестящими светлыми глазами которые больше любых слов говорили о его происхождении.

– Его отец был американцем, – сказала Беатрис, пристально глядя на ребенка, лежащего у нее на руках. – Я имею в виду самых первых, индейцев.

Аделаида посмотрела на крепыша и не увидела никакой схожести с белокурой миниатюрной матерью:

– Она говорила, что он очень красив и черноволос.

– А она говорила, что он краснокожий?

– Нет, – ответила Аделаида тихо.

– Ну, он им и был, – заявила Беатрис безапелляционно, – и ему бы понравился сильный здоровый мальчуган.

Повернувшись к Импрес, которая была бледна как смерть, Беатрис протянула ребенка Аделаиде и вытащила маленькую бутылочку из плетеной ивовой корзинки, которую привезла с собой. С величайшим терпением она заставила Импрес проглотить черную жидкость из ложки.

– Теперь кровотечения не будет, – сказала Беатрис с удовлетворением, – и ребенок не останется в этом мире сиротой.

Когда через несколько минут Импрес очнулась, Беатрис уже выкупала ребенка и завернула его в снежно белое полотенце.