|
Лужи крови, видные на местах незанятых, горячечное дыхание нескольких сотен человек и испарения рабочих с носилками производили какой-то особенный, тяжелый, густой, вонючий смрад, в котором пасмурно горели 4 свечи на различных концах залы. Говор разнообразных стонов, вздохов, хрипений, прерываемый иногда пронзительным криком, носился по всей комнате. Сестры, с спокойными лицами и с выражением не того пустого женского болезненно-слезного сострадания, а деятельного практического участия, то там, то сям, шагая через раненых, с лекарством, с водой, бинтами, корпией, мелькали между окровавленными шинелями и рубахами. Доктора, с мрачными лицами и засученными рукавами, стоя на коленях перед ранеными, около которых фельдшера держали свечи, всовывали пальцы в пульные раны, ощупывая их, и переворачивали отбитые висевшие члены, несмотря на ужасные стоны и мольбы страдальцев. Один из докторов сидел около двери за столиком и в ту минуту, как в комнату вошел Гальцин, записывал уже 532-го.
-- Иван Богаев, рядовой 3-ей роты С. полка, fractura femoris complicata [осложненное раздробление бедра], -- кричал другой из конца залы, ущупывая разбитую ногу. -- Переверни-ка его. -- О-ой, отцы мои, вы наши отцы! -- кричал солдат, умоляя, чтобы его не трогали. -- Perforatio capitis [Прободение черепа]. -- Семен Нефордов, подполковник Н. пехотного полка. Вы немножко потерпите, полковник, а то этак нельзя, я брошу, -- говорил третий, ковыряя каким-то крючком в голове несчастного подполковника. -- Ай, не надо! Ой, ради Бога, скорее, скорее, ради... а-а-а-а! -- Perforatio pecloris...[ Прободение грудной полости] Севастьян Середа, рядовой... какого полка?.. впрочем, не пишите: moritur [умирает]. Несите его, -- сказал доктор, отходя от солдата, который, закатив глаза, хрипел уже... Человек 40 солдат-носильщиков, дожидаясь ноши перевязанных в госпиталь и мертвых в часовню, стояли у дверей и молча, изредка тяжело вздыхая, смотрели на эту картину... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
9
По дороге к бастиону Калугин встретил много раненых; но, по опыту зная, как в деле дурно действует на дух человека это зрелище, он не только не останавливался расспрашивать их, но, напротив, старался не обращать на них никакого внимания. Под горой ему попался ординарец, который, марш-марш, скакал с бастиона. -- Зобкин! Зобкин! Постойте на минутку. -- Ну, что? -- Вы откуда? -- Из ложементов. -- Ну как там? жарко? -- Ад, ужасно! И ординарец поскакал дальше. Действительно, хотя ружейной стрельбы было мало, канонада завязалась с новым жаром и ожесточением. "Ах, скверно!" -- подумал Калугин, испытывая какое-то неприятное чувство, и ему тоже пришло предчувствие, то есть мысль очень обыкновенная -- мысль о смерти. Но Калугин был не штабс-капитан Михайлов, он был самолюбив и одарен деревянными нервами, то, что называют храбр, одним словом. Он не поддался первому чувству и стал ободрять себя. Вспомнил про одного адъютанта, кажется Наполеона, который, передав приказания, марш-марш, с окровавленной головой подскакал к Наполеону. -- Vous Йtes blessИ? [Вы ранены?] -- сказал ему Наполеон. -- Je vous demande pardon, sire, je suis tuИ [Извините, государь, я убит], -- и адъютант упал с лошади и умер на месте. Ему показалось, это очень хорошо, и он вообразил себя даже немножко этим адъютантом, потом ударил лошадь плетью, принял еще более лихую казацкую посадку, оглянулся на казака, который, стоя на стременах, рысил за ним, и совершенным молодцом приехал к тому месту, где надо было слезать с лошади. |
