– Кэтрин, пожалуйста, отступи назад.

Кардинал заметил площадку деревянных лесов и стал карабкаться вверх. Когда он поднялся на этаж выше, Кэтрин покачнулась на балке и переступила ногами, будто танцуя фламенко.

– Кэтрин, прошу тебя, будь повнимательнее. Здесь очень высоко, и как бы уверенно ты себя не чувствовала…

– Я чувствую себя грандиозно, черт возьми! – Она закинула голову и расхохоталась. – Хорошо бы так было всегда – ступать, балансируя, по остову чего‑то громадного, будущего небоскреба. Какой мощью полнится это место!

– Кэтрин, ты так хорошо себя чувствуешь, потому что в организме у тебя что‑то сдвинулось. Вспомни, милая, постарайся, что так всегда бывает перед жесточайшей депрессией. Так что не надо дожидаться ее, а отправимся к доктору сейчас же, поищем, где ты можешь благополучно спуститься вниз.

– О Джон, Джон… – жалобно сказала она. – Если бы ты мог услышать себя со стороны, ты бы никогда не говорил со мной так.

Кардинал взобрался на последнюю из площадок – теперь он был на одном с ней уровне. Он двинулся к ней, стараясь притушить в душе страх.

– Я говорила только, пока меня грубейшим образом не прервали, – продолжала она, – что строящееся здание – это символ надежды, оптимизма, воплотившегося в бетоне и стали. Через две тысячи лет какой‑нибудь мужчина или какая‑нибудь женщина, а может быть, это будет андроид, взглянет на эту балку (к тому времени, несомненно, превратившуюся в груду праха) и подумает о человеке, поместившем ее на это место. Что они подумают? Эта балка, этот простой кусок железа протянет мостик сквозь время. Придет ли им в голову мысль о женщине, возможно, не совсем нормальной (в чьем организме что‑то сдвинулось, по выражению ее столь прозаически настроенного мужа), которая балансировала здесь с двумя фотокамерами на плече и думала о них, тех, кто будет находиться на этом месте две тысячи лет спустя. Мы мчимся в машине времени. Держись крепче, и она примчит тебя в пятитысячный год!

– Подойди ко мне, милая.

– Зачем? Здесь так восхитительно. Ты и понятия не имеешь, в каком творческом восторге я нахожусь.

– Кэтрин, послушай. Ты не в порядке, отсюда и восторг. Тебя словно завели каким‑то уколом, и ты способна на очень опасные вещи.

– На рискованные вещи. Но риск – это не всегда плохо, Джон. Чем была бы наша жизнь, если б в ней никто никогда не рисковал? Пожарный кидается в горящее здание, хирург извлекает опухоль, Ван Гог создает картину огненной своей кистью…

– Подойди ко мне, милая. Ты меня пугаешь.

– Джон Кардинал признался в своем страхе. Кто бы мог подумать? Ну а я вот не боюсь! – Кэтрин еще раз покачнулась на своей балке и широко раскинула руки, как Лайза Миннелли в экстазе пения. И громко, так, что слова будто посыпались, отскакивая от стальной и бетонной конструкции и разлетаясь по округе, она вскричала: – Пусть знают все присутствующие и все, кому случилось находиться в этих пределах, что я, Кэтрин Элинор Кардинал, изгоняю прочь из моих королевских – или королевниных – владений все нюансы и оттенки страха, трепета, робости, беспокойства и колебания отныне и впредь и вовеки веков! Пусть никто отныне – ни один мужчина и ни одна женщина – не понесет в себе и никому не передаст этого страха под угрозой хорошей взбучки!

– Кэтрин…

Она опять пошатнулась и чуть не упала. Кардинал вскрикнул, но она удержалась на ногах и бросила на него злобный взгляд:

– Послушай, Джон. Я не дитя, а ты не мой опекун. Я твоя жена. Я разумное существо, наделенное свободой воли. Я делаю что хочу и когда хочу. Мне не нужен присмотр, и этот чертов поводок тоже не нужен, так что если тебе не нравится мое общество таким, какое оно есть, почему бы тебе не убраться назад, в эту чертову дыру, именуемую Алгонкин‑Бей?

Кардинал присел на цементное покрытие, превозмогая дрожь в ногах:

– Подойди и сядь рядом, милая.