– Кэтрин!

Из отделения скорой помощи к ним вышел доктор Карл Йонаш; седые волосы его развевались, в руках была табличка с записями.

– Господи, Кэтрин! Мне сказали, что вечером вас могут привезти. Что опять случилось?

Кэтрин повернулась навстречу его доброму розовощекому лицу и залилась новым потоком слез.

43

Кевин Тейт, может быть, больше других знал, как периоды эмоционального подъема могут сменяться полнейшим упадком: наркомания, даже и не постоянная, дает в этом смысле богатый опыт. Во‑первых, неизбежным уделом наркомана, будь то пристрастие к героину, алкоголю, шоколаду или же сексу, становится постоянное чувство вины. Затем – неизбывный страх быть пойманным на употреблении, покупке, продаже, краже, лжи, предательстве. Страх ареста, не оставляющий ни на секунду, единственное лекарство от которого – шприц с очередной дозой. А если и получаешь эту дозу, то тоже испытываешь страх: страх перед соперниками, которых можно очень рассердить, вторгшись на их территорию. Однажды вечером в Торонто Кевин чуть штаны не намочил от страха, когда некий Адский Ангел пригрозил его убить. Но испытанная им тогда тревога была ничем в сравнении с черным ужасом, который поселился в нем сейчас.

Очнулся он скрюченным на жестком деревянном полу. Света в помещении почти не было, но он сразу же понял, в какой из хижин находится, – понял по запаху, от которого с первой минуты пробуждения подступала рвота. Голова пульсировала болью, и он понимал, что череп его расколот, потому что лицо было липким от крови.

Его руки были связаны за спиной, ноги тоже спутаны. Он попытался подняться на колени, но упал ничком в приступе нестерпимой боли. Наверно, болела рана в боку, оставленная вилами. По голове его тоже, видно, вилами зацепило. Он опять свернулся калачиком на полу и стал ждать, когда утихнет боль.

Немного спустя боль стала меньше, но вот что никак не уменьшалось, так это невообразимая вонь, которой несло от этого места. Словно в глотку ему засунули грязный мокрый палец и ковыряют им, стоит лишь пошевельнуться, словно самый воздух здесь пропитан рвотой.

Когда в конце концов он все‑таки сумел встать на ноги, хижина качнулась и поплыла, так что он полетел на пол и больно ушибся. Рана в боку зверски болела. Лишь после многих попыток он сумел встать относительно прямо и сохранить это положение, оперевшись на стол.

Слабый свет в комнате сочился только сквозь щели между досок пола и стен.

Большой железный котел вместимостью галлонов в двадцать или тридцать стоял на столе. Вокруг него вились жирные мухи. Верх котла ощетинился палками длиной в ярд, торчавшими из него под разным углом. Одного шага по направлению к котлу хватило, чтобы удостовериться – ужасающая вонь шла из него. Заставить себя заглянуть туда Кевин не мог.

Он гадал, сколько пролежал в беспамятстве. Голода он не чувствовал, но это не показатель: такая вонь отобьет любой аппетит. А кроме того, отсутствие аппетита – один из первых признаков героиновой ломки. Это, а еще мурашки по телу. Он чувствовал и их, чувствовал покалывание в руках и по всей грудной клетке. Скоро начнется настоящая ломка.

Он повернулся к столу – длинному, заваленному всяким мусором, надеясь отыскать там что‑нибудь, что поможет ему освободить руки. Стол покрывали грязные газеты, испачканные чем‑то коричневым, что он, судя по запаху, определил как кровь. Хорошо бы хоть не человеческая. Он отвернулся от стола и, наклонившись, крепко сжал челюсти, борясь с накатывавшими вновь и вновь волнами тошноты. Затем он связанными руками смахнул со стола газеты. Пожалуйста, Господи, пусть там окажутся нож, или ножницы, или пилка для ногтей – что‑нибудь, что поможет мне убраться отсюда к черту! Но когда он вновь повернулся к столу, ничего подходящего там не было.