Это было хуже всего. Кардинал мог еще мириться с опасными выходками, внезапными исчезновениями, безумными словами и напыщенно‑театральными жестами. Но что способно было его совершенно подкосить, это когда Кэтрин ополчалась против него, отшвыривая от себя, как ненужную вещь, его любовь.

– Так подойдешь, сядешь рядом? – Это была просьба, не требование, не команда – просьба. Он поднял руки, показывая, что в руках у него ничего нет. – Видишь, никакого поводка.

– Ты просто боишься, что я упаду.

– Нет, милая. Не боюсь, а в панике. Подойди и сядь.

Кэтрин огляделась, окинула взглядом небо, луну, яму внизу. Она покачнулась.

– Господи, – сказала она, – а ведь правду говорят, что нельзя смотреть вниз.

– Смотри на меня, – сказал Кардинал. – Не своди с меня глаз и иди вот сюда.

Кэтрин поднесла к глазам камеру:

– О, ты так красиво сидишь, так смотришься. Немножко крупнее надо взять, думаю. И треножник был бы не лишний. Человек на карнизе. Хотя должна признаться, что человек этот, видно, очень устал от меня.

Она щелкнула затвором. Потом перекинула камеру обратно через плечо и направилась прямо к деревянным мосткам. Она спустилась вниз. Кардинал последовал за ней по другому мостку и дальше по деревянной платформе. Он думал: кто же кого ведет на поводке?

Без единого слова протеста она влезла в машину, но весь ужас того, что последовало, поймут лишь те, кому выпало жить с душевнобольным человеком: дальше были обвинения, обличения, ругательства и оскорбления, брошенные сгоряча и тут же взятые обратно, бесконечные беседы и переговоры, споры, доводы и контрдоводы, а поверх всего этого – слезы. Щеки Кэтрин блестели от слез – досады и ярости, тоски, сожаления и унижения.

Кардинал, усталый после рабочего дня и в предвкушении долгой дороги домой, чувствовал себя в машине совершенно выдохшимся. Кэтрин под воздействием адреналина и таинственных процессов, происходивших в ее мозгу, казалась почти бодрой, несмотря на слезы. В качестве полицейского Кардиналу случалось иметь дело с разными характерами и людьми, страдавшими в той или иной степени умственной и эмоциональной нестабильностью. В подобных обстоятельствах наиболее надежное оружие полицейского – твердый голос и фельдшер с набранным в шприц успокоительным на заднем плане. Но применить такого рода оружие по отношению к женщине, которую он любил с самой юности… Ведь, в конце концов, опомнившись, она должна будет взглянуть ему в лицо. Отсюда и их бесконечные словопрения.

Кардинал все кружил и кружил по центру города, изображая из себя голос разума. По долгому опыту общения с Кэтрин он знал, что в ее маниакальных припадках существует момент, когда поздно вечером, перед самым сном – если ей вообще суждено заснуть, – защитные силы ее ослабевают и возникает возможность достучаться до нее. Физическая усталость сглаживает острые углы, утихомиривает ее буйство, и она может услышать, что он говорит.

После пятнадцатого круга, который они проделали вокруг тихого и мрачноватого Куин‑Парка, она согласилась поехать с ним в больницу. Он вернулся на Колледж‑стрит и повез ее к входу в отделение скорой помощи Института Кларка.

Ждать пришлось долго, но не столь долго, как было бы в обычной больнице. Половину всех пациентов Института Кларка составляли присланные из других лечебных учреждений или привезенные полицейскими или социальными работниками, что ускоряло процесс приема. А еще Кардиналу повезло и в другом смысле. Когда сестра в приемном покое вела их в смотровую, он услышал, как знакомый голос вдруг воскликнул:

– Кэтрин!

Из отделения скорой помощи к ним вышел доктор Карл Йонаш; седые волосы его развевались, в руках была табличка с записями.

– Господи, Кэтрин! Мне сказали, что вечером вас могут привезти.