Щелк, щелк, щелк.  Карта за картой, и опять. Выкладывая карты, Рыжий Медведь весело шутил относительно будущего Терри. Но вот трефовый валет лег поверх червонного короля, и тон Рыжего Медведя изменился:

– Так. Облачко на горизонте. Неудача. А может, и чего похуже.

Глаза его, видимо, имели от рождения какой‑то дефект – радужная оболочка бледная, почти бесцветная.

– Скажите мне, что, – попросила его Терри, увидев, что он мнется. Она не верила ни в карточные гадания, ни в чтение по руке, ни в какие‑то там новомодные пророчества, но иногда прочитывала в газете страничку гороскопов – только для того, чтобы убедиться, как далеки они все от истины. – Скажите, – повторила она. – Я не боюсь.

– Ладно, Терри. – Рыжий Медведь откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Под белыми рукавами рубашки шевельнулись, напрягшись, его мускулы. Он заговорил – сдержанно, безучастно, как доктор, сообщающий дурную весть: – Все, что я только что вам сказал, помните? – отличное здоровье, деньги, беззаботная жизнь и прочее, да? – Все это так и есть…

– Но?

Он постучал наманикюренным пальцем по трефовому валету:

– Это карта смерти.

– Полегче, полегче! – Кевин сидел, навалившись на стол, уперев кулак в подбородок, и, казалось, клевал носом, но тут он встрепенулся, выпрямился. – Зачем говорить такие вещи?

– Ты уж слишком раскипятился, Кевин, – невозмутимо отвечал Рыжий Медведь.

– Разве можно пророчить людям гибель! Что это ты вздумал? Хочешь, чтоб она с катушек слетела? Не забывай, что это моя сестра!

– Хотите меня выслушать или нет?

– Продолжайте, все в порядке, – сказала Терри. – Успокойся, Кевин.

Рыжий Медведь опять ткнул пальцем в ту же карту:

– Я сказал правду. Это действительно карта смерти. Но «смерть» на языке карт – это не обязательно настоящая смерть. Это как тень смерти. Может означать просто большую перемену в жизни. – Рыжий Медведь собрал карты. – И не надо этих мрачных лиц. Я не хотел вас расстраивать – просто сказал, что вижу, обрисовал возможности. Но в жизни‑то все зависит от нас.

– Не нравится мне это гадание, – сказал Кевин.

– Это все равно что сказать: «Не нравится мне эта погода». Говори не говори, а погоду этим не улучшить. Ну взбодрись же, развеселись, прошу тебя! Здесь твоя сестра, солнышко светит, зачем же хмуриться?

Хижина, лагерь, Кевин – все это растаяло, растворилось в воздухе, и Терри вернулась к реальности, вновь очутившись в больничном холле.

Девушки в другом углу надрывались от хохота. Их голоса гулко разносились, эхом отскакивая от кафельных стен, пластиковой мебели, и Терри было больно ушам. Она недовольно взглянула в их сторону, но тут перед ней молнией мелькнуло новое воспоминание, затмившее и этот холл, и девушек, и всю эту больницу.

Она просыпается, и солнце играет в струях падающей воды, зажигая крошечные радуги в каскадах водяной‑пыли. Она просыпается под шум водопада, к которому примешивается жужжание насекомых. Мухи. Их не так уж много. Несколько мух с жужжанием вьются вокруг какой‑то безобразной кучи, валяющейся на полу пещеры. И запах. Зловонный запах! Где это было? Как попала она в это место? Воспоминание, промелькнув, тут же оставило ее, но и доли секунды хватило, чтоб по телу понеслись волны страха и тошноты.

– Вы в порядке?

Терри подняла взгляд к озабоченному лицу склонившейся к ней младшей медсестры.