Он бросил бейсбольную биту в багажник «транс‑эма» и сел на водительское место. Кевин сел рядом с ним. Кресло было еще теплое после Клыка.

Леон выезжал со стройки медленно – у машины низкая посадка, как бы не пробить картер двигателя на таких рытвинах, – но глаза его горели возбуждением, а щеки пылали так, будто он только что выиграл престижную гонку.

– Нет, ты видел, как этот кретин пытался уйти? Вот что значит не соображать ничего, не понимать, что все кончено и нечего трепыхаться! Две пули в голову я ему запузырил. Две! А он еще рвется тут расхаживать! Ты видел?

– Угу. Видел.

– Слушай, у меня в машине крови‑то нет, а? На приборной доске крови не заметно?

– Нет. Чистая как стеклышко.

– А на сиденье и рядом? Наклонись, посмотри!

Кевин наклонился.

– Нет, думаю, справились хорошо. Без подтеков. А вот пистолет, как выяснилось, ни к черту. Но ничего – я его битой припечатал. Саданул что надо! Разом дух вон!

Когда Клык, спотыкаясь, выбирался из машины, кровь из его пулевых ран текла ручьями, наподобие растрепанных волосяных прядей.

– А ведь знал, подонок, что делает. Уговор был четкий: о деле – никому и никогда. Ни единой живой душе. Я в этом смысле чист, а ты, Кевин? Может, говорил кому? Рассказывал, как мы этих викингов проклятых обчистили?

– Нет‑нет. Я ни с кем об этом не разговаривал.

– Так и надо, парень. Вот и я не говорил. А с Клыком тут, конечно, сложности возникли. Ему в башку ничего не втемяшишь – слишком уж тупой этот Клык‑Курлык.

– Да, – только и выдавил из себя Кевин. – Клык‑Курлык…

Леон окинул его взглядом. Глаза Леона блеснули.

– А ведь ты испугался! Ручаюсь!

– Я просто от неожиданности, Леон.

– Испугался так, что поджилки трясутся! Признавайся!

– Ты прав, испугался. И страх еще не прошел. Не прошел.

– Не волнуйся, Кев. Ты привыкнешь. Только слушайся Рыжего Медведя, и все. Рыжий Медведь знает, что делает. А ты привыкнешь. Все в порядке. Ты делаешь то, что должен делать. А Клык знал условия игры, но решил сыграть по‑своему. Кинул карту и проиграл.

– Проиграл крупно.

– Это только справедливо, – сказал Леон. – Болтливый язык мог всех нас погубить.

Он свернул на Одиннадцатое шоссе. Мотор взревел, мощный двойной выхлоп, и «транс‑эм» ринулся в направлении к югу.

– Это справедливо, – опять повторил Леон. – Все, как и должно быть.

Наркоманы быстро учатся примечать, где им может обломиться. Потому Кевин знал, что свой личный запас Леон хранит в хижине под половицей. По этой же причине однажды, когда Леон зачем‑то на секунду отлучился из хижины, Кевин сдвинул изнутри шпингалет на нужном ему окне. Спать с открытыми окнами было еще рано, так как ночи на озере стояли холодные. К тому же сеток не было, а в открытое окно летела бы мошкара, сейчас кружившая вокруг Кевина.

Отпертое окно находилось с задней стороны хижины, и от дома Рыжего Медведя его видно не было. Кевин приподнял фрамугу дюймов на восемь или десять. Подтянулся, пролез в щель и опустился на руки на пол.

В хижине он прямиком направился к тайнику под кроватью Леона и вскрыл половицу. Спрятанных там бумажных пакетиков с товаром хватило бы, чтобы уложить стадо слонов, но Кевин взял лишь один пакетик и заменил его таким же с сахарным песком, заготовленным заранее. То‑то расстроится какой‑нибудь бедолага.

Лицо Клыка. Изумленные вытаращенные глаза. Звук, с каким ломается кость о дерево. Кевин никогда не забудет этот звук. При воспоминании об этом ноги начали дрожать так сильно, что он едва не упал, вылезая из окна.