А чтобы соус не был водой, в самом конце мы вмешиваем в него холодное сливочное масло, перетёртое с мукой. Это связывает вино и соки, превращая их в густой, тёмный глянец. Я готовил этого петуха с четырёх утра.

— Выносим, — скомандовал я.

Дарья кивнула и толкнула дверь в кухню. Через минуту она вышла с первым подносом, за ней — остальные официанты.

Зал притих.

На белых тарелках лежали порции тёмного, почти чёрного мяса в густом винном соусе. Рядом с ним золотистые бруски картофеля дофинуа, запечённого в сливках. Веточка тимьяна сверху.

Запах понесся по залу как волна — насыщенный, глубокий, с нотами вина, трав и карамелизированного лука.

— Ого-го, — выдохнул Елизаров, принюхиваясь. — Что это за запах такой?

— Петух, — ответила Дарья, ставя перед ним тарелку. — Томлёный три часа в красном вине с травами.

— Три часа? — Елизаров схватил вилку. — Да за три часа можно…

Он не договорил. Отрезал кусок мяса — точнее, попытался отрезать. Вилка прошла сквозь него как сквозь масло. Мясо буквально распалось на волокна от прикосновения.

Елизаров замер с куском на вилке, глядя на него с недоверием.

— Это курица? — спросил он тихо.

— Петух.

— Не может быть. Петух — он же жёсткий, жилистый…

— Был, — я подошёл ближе. — Пока не провёл ночь в вине и три часа в печи.

Елизаров положил кусок в рот. Закрыл глаза. На его лице появилось выражение, которое я видел только у людей, переживающих экстаз.

— Мать моя женщина, — прошептал он. — Угрюмый, попробуй. Попробуй немедленно.

Угрюмый уже пробовал, уничтожая содержимое тарелки. Только желваки ходили на скулах — верный признак, что ему нравится.

Волк рядом с ним отложил вилку и посмотрел на меня:

— Как ты это делаешь?

— Долго объяснять.

— Научишь?

— Если доживём до открытия «Веверина» — научу.

За столом Посадника творилось то же самое. Градоправитель ел медленно, с достоинством, но я видел — он брал добавку соуса. Дважды. Его жена вообще забыла о приличиях и вымакивала тарелку хлебом.

— Это нежнее телятины, — сказала она мужу. — Как такое возможно?

— Магия, — ответил Посадник, не отрываясь от еды. — Или талант. Что, в сущности, одно и то же.

Кожевенник поднял руку:

— Эй! Добавки можно⁈

— Добавки будут в следующий раз, — ответил я. — Сейчас — готовьтесь к десерту.

— К чёрту десерт! Хочу ещё петуха!

Его жена шикнула на него, но я видел — она тоже смотрела на пустую тарелку с сожалением.

Судья доел свою порцию и откинулся на спинку стула с видом человека, познавшего смысл жизни:

— Я много лет ем в лучших заведениях города, но такого не пробовал ни разу.

Его жена согласно кивнула и впервые улыбнулась.

За столом у окна Сенька сражался с картофелем, пытаясь запихнуть в рот кусок побольше:

— Вафь, эфо фкуфно!

— Не разговаривай с набитым ртом, — Варя привычно вытерла ему щёку. — И жуй нормально, никто не отберёт.

Маша ела аккуратно, по-взрослому, поглядывая на Зотову — копировала её манеру держать вилку. Зотова заметила и одобрительно кивнула ей.

Гриша уже доел и теперь клевал носом, прислонившись к Вариному плечу. Шесть лет, поздний вечер, сытый желудок — неудивительно.

— Пусть поспит, — сказала Зотова негромко.