— Из дальних странствий, ваша милость. И из желания показать, что наш город достоин лучшего.

Посадник хмыкнул:

— Красиво говоришь, но я старый человек и красивым словам не верю. Верю делам. — Он указал на свою пустую креманку. — А дела твои говорят громче любых слов.

Зал загудел одобрительно.

— Оставайся здесь, — продолжил Посадник. — В «Гусе». С такой кухней это место станет золотой жилой. Кирилл будет считать деньги до конца жизни.

Кирилл судорожно кивнул. Я видел в его глазах надежду — и страх. Он знал, что я отвечу.

Я улыбнулся.

— Благодарю за доверие, ваша милость. «Гусь» действительно станет лучшим местом для классической кухни. Кирилл об этом позаботится.

Я выдержал паузу.

— Но?.. — Посадник приподнял бровь. Он почуял подвох.

— Но моё сердце горит другим проектом.

Тишина стала осязаемой.

— Каким же? — спросил Посадник.

Я обвёл взглядом зал — все эти лица, сытые, довольные, заинтригованные.

— Я открываю собственное место. Место, где еда — это не просто прием пищи, а настоящее приключение.

Зал заинтересованно зашумел.

— Трактир «Веверин», — сказал я.

— «Веверин»? — Кто-то из купцов подался вперёд. — Где это? На Набережной? На Торговой площади?

Я снова взял паузу, а потом ответил.

— В Нижней Слободке.

Повисла тишина.

Два удара сердца. Три. Потом по залу прошёл шелест — переглядывания, поднятые брови, недоумённые взгляды.

— В Слободке? — переспросил кто-то.

Жена Судьи поморщилась и обмахнулась веером:

— В трущобах? Там же грязь и разбойники. Фи.

Купец справа от неё покачал головой:

— Ты смеёшься, парень? Никто из нас не поедет туда.

Ропот усилился. Начались скептические усмешки, покачивания головой.

Я немного подождал, а потом просто улыбнулся.

— Вы правы, — сказал я спокойно. — Слободка — дикое место. Опасное. Там нет мощёных улиц и фонарей. Там не ездят золочёные кареты и нет скучных правил приличного общества.

Ропот стих. Они ждали — куда же я веду?

— Именно поэтому «Веверин» будет единственным местом в городе, где вы почувствуете себя по-настоящему живыми.

Жена Посадника приподняла бровь:

— Живыми?

— Скажите, сударыня, — я повернулся к ней, — когда вы последний раз испытывали настоящее волнение? Не тревогу за дела мужа или скуку светского приёма. А чистый азарт? Предвкушение неизведанного?

Она моргнула и не нашлась, что ответить.

— Вы ездите в одни и те же места, — я обвёл взглядом зал. — Едите одни и те же блюда. Видите одни и те же лица. День за днём, год за годом. Скажите честно — разве это жизнь?

Повисла задумчивая тишина.

— Представьте, — я понизил голос, и они невольно подались вперёд. — Вечер. Ваша карета выезжает из освещённого центра и погружается в сумрак узких улиц. Факелы мелькают в темноте. Сердце бьётся чаще. Вы не знаете, что ждёт впереди.

Елизаров прищурился. Угрюмый рядом с ним чуть выпрямился.

— Но вам ничего не грозит, — я кивнул на их стол. — Вас сопровождает личная гвардия. Люди, которые знают эти улицы как свои пять пальцев. Люди, с которыми вы в полной безопасности.

Угрюмый понял. Скрестил руки на груди, расправил плечи. Волк рядом с ним сделал то же самое.