Я остановился. Не побежал, не попятился — худшее, что можно сделать с такими псами.

— Тихо, — сказал негромко. — Тихо, хорошие.

Они не были хорошими. Собаки были голодными и злыми. Рёбра проступали под свалявшейся шерстью, в глазах — та особая собачья ярость, которая появляется от долгого одиночества и плохой кормёжки.

— Зур! Бирка! Назад!

Голос раздался из дома — хриплый, надтреснутый, как старая доска. Собаки дёрнулись, но не отступили. Продолжали рычать, глядя на меня.

— Назад, я сказал!

На крыльцо вышел старик.

Первое, что я увидел — тряпьё. Он был замотан в какие-то обрывки, слои ткани, шерстяные платки. Из-под всего этого торчала седая борода, спутанная и нечёсаная, и лицо — морщинистое, тёмное от въевшейся грязи, с запавшими глазами.

Но глаза… Глаза были живые. Злые, колючие и яркие.

— Пошёл вон, — сказал он, не повышая голоса. — Кто бы ты ни был — пошёл вон.

— Я ищу мастера Луку.

— Нет здесь никакого мастера. Есть старик, который хочет, чтобы его оставили в покое.

Собаки всё ещё рычали, но уже тише. Чувствовали хозяина, ждали команды.

Я сделал шаг вперёд.

— Мне сказали, что Лука — лучший резчик в городе. Что он вырезал иконостасы для храмов и фигуры для кораблей. Что его работы…

— Заказов не беру! — оборвал старик. Голос сорвался на хрип. — Ты глухой? Пошёл вон!

— Я хорошо заплачу.

Что-то мелькнуло в его глазах — и тут же погасло. Он скрипнул зубами.

— Засунь свою плату знаешь куда?

Старик шагнул обратно в дом и вернулся через секунду. В руке его была деревянная заготовка, увесистый брусок.

— Считаю до трёх. Раз…

— Мне нужна голова дракона. Для вывески. Объёмная, чтобы…

— Два!

— … чтобы глаза горели в темноте. Такое может сделать только…

Брусок просвистел у моего уха и врезался в забор за спиной. Собаки взвыли и рванулись вперёд, но старик гаркнул: — Стоять! — и они замерли, дрожа от нетерпения.

— Три, — сказал он тихо. — Теперь убирайся или я их спущу.

Я не двинулся с места.

Смотрел на него — на трясущиеся от ярости губы, на сжатые кулаки, на глаза, в которых боль мешалась с гневом. Видел, как ходит ходуном его грудь под слоями тряпья. Как он вцепился в дверной косяк, будто боялся упасть.

Не спился, — понял я. — И не свихнулся. Тут что-то другое.

— Говорят, ты лучший, — сказал я. — Говорят, твоя русалка для купеческого струга была как живая.

Старик дёрнулся, будто я ударил его.

— Заткнись.

— А я вижу старую развалину в тряпье. Которая прячется на краю оврага и натравливает собак на гостей.

— Заткнись!

— Что случилось, мастер? — Я сделал ещё шаг вперёд. Собаки зарычали громче, но я не смотрел на них. Только на него. — Мастерство пропил? Или руки уже не те?

Лука замер.

Лицо его побелело. Потом налилось багровым — так быстро, что я испугался: сейчас хватит удар. Он оторвался от косяка, шагнул ко мне, и я увидел, как его руки…

Его руки тряслись.

Не от ярости. По-другому. Мелко, непрерывно, как будто внутри что-то сломалось и не могло остановиться.

— Ты… — прохрипел он. — Ты, щенок…

Он попытался схватить меня за грудки, но руки не слушались.