Хелен кладет в рот еще кусочек пирога, наслаждаясь мгновением, когда на языке глазурь смешивается с тестом.

По окончании фильма она ложится на диван. Глаза закрываются. Можно было бы и уснуть, но не дает одна любопытная мысль. Нет ли где приюта для диких животных, который мог бы прислать сотрудника в белом фургончике и забрать мышь к себе?

Наверное, у них есть специальные места, где мыши доживают свои последние недели или месяцы. Или, может, они его научат жить в дикой природе. Ведь животным там и положено обитать, правда?

С теплым чувством умиротворения Хелен погружается в дрему. Просыпается она спустя несколько часов, под шестичасовые новости, то есть ужинать уже вот-вот станет поздно. Хелен зажигает свет на кухне, но мыши нигде не видно. Надо думать, переваривает клубнику во сне. Она отдаст и остальные ягоды сотруднику приюта. Вряд ли у подобных учреждений есть бюджет на дорогие фрукты. Можно даже поделиться с другими мышами. Это поможет зверьку найти друзей.

Духовка оживает по щелчку, и Хелен вываливает замороженный пирог в форму для выпечки. Закрыв дверцу, она смотрит на оставшуюся в руках коробку. Белый фермерский домик утопает в зелени долины, к штрихкоду поднимается дымок из трубы. Хелен представляет кого-то вроде себя, живущего в этом коттедже, и множество живых существ, скрытых между холмов и в долине, как скрыты в складках подсознания сны.

Эта коробка от пирога просторнее предыдущей, что наводит Хелен на мысль. Если зверек поедет в приют, неплохо было бы его накормить досыта, а то ведь никаких гарантий, что его там ждут регулярные трапезы. Вдруг там как в «Уэнтворте», сериале про тюрьму? Только в мышином варианте. И кто его знает, как долго у них длится карантин для новоприбывших. Наверняка там работают сплошь одни волонтеры, на которых, исходя из опыта Хелен, совершенно нельзя положиться.

Пока пирог набухает от горячего воздуха, Хелен берет целую клубничину из контейнера, кусочек хлебной корки, несколько овсяных хлопьев и несоленый орешек. Мелко режет ягоду и хлеб. Орешек и хлопья разламывает пальцами. Отрывает свежий квадратик туалетной бумаги в нижней уборной. Собирает на нем всё в маленькую горку. Возвращается в туалет, чтобы наполнить водой кастрюльку. Ставит ее на включенную конфорку. Насыпает мороженый горошек. Ждет.

Когда пирог готов, Хелен выключает духовку. Опускает дверцу – жар обдает лицо. Она снимает кастрюльку с плиты. Сливает в нижней уборной воду из горошка. Переворачивает дуршлаг над тарелкой, чтобы высыпать горошек рядом с пирогом, от которого поднимается пар.

Когда Хелен берет в руки туалетную бумагу с мышиным кормом, от неловкого движения все рассыпается. Ничего не собирая, она рывком открывает ящик со столовыми приборами. Хватает нож и вилку. Быстро удаляется со своим ужином в гостиную.

По телевизору идет сериал о семье, живущей на ферме. Тарелка с горячей едой стоит у нее на коленях, но Хелен, вместо того чтобы ужинать, разглядывает свои старые, ненадежные руки. Ни одна живая душа не поверила бы, какие чудеса они когда-то умели творить.

Она старается сосредоточиться на сериале, но голоса доносятся словно издалека, как будто никак не связанные с ее жизнью на Вестминстер-кресент, и еще дальше они от жизни в Австралии – кто бы мог подумать, что она закончится так, как закончилась.

Хелен перемещает тарелку с нетронутым ужином на журнальный столик и встает. Если бы в нее кто-то вот так швырнул еду, она бы тоже к ней не притронулась, даже если бы умирала с голоду. Она воображает, как спорит о мышином достоинстве с владельцем магазина хозтоваров. «Смотрите, – говорила бы она, показывая на серое брюшко, – не абстрактное животное, не оно, чистит себя и разглаживает. Это делает он, своими лапками и языком…»

Когда она приходит на кухню, его нигде не видно.

В нижней уборной Хелен отрывает еще кусочек бумаги и кладет его на дно раковины.