Хелен не знает, что делать, но боится пошевелиться – не дай бог покалечить его внезапным движением. Дом скрипит, как старая поленница, с улицы доносится звук бьющегося стекла.

Хелен замечает, что рука у нее дрожит – не потому, что она держит живую мышь, но потому, что впервые за двадцать с лишним лет к ней прикасается живое существо.

И тут выключается свет.

– Черт, – произносит старческий голос в темноте.

23

Сипсворт немножко ерзает, но его невеликий вес надежно держится у нее на ладони.

– Не дергайся и не бойся. Просто электричество отрубилось.

Понимая, что на ногах долго не выдержит, Хелен осторожно, шаг за шагом пробирается в гостиную, свободной рукой нащупав дверной косяк по пути. Вслепую находит диван, подойдя к нему вплотную, затем медленно садится и размещает занятую руку на подушке. Теперь Хелен чувствует его движение: он перетекает из ладони, чтобы растянуться у нее на коленях. Через несколько минут она понимает, что ее мышка спит. Это точно, потому что коготки, слегка цеплявшиеся за юбку, расслабились.

– Ради бога, оставайся там, – шепчет она, – иначе мы потеряемся.

Ее взгляд блуждает во тьме, ища что-нибудь знакомое, какую-нибудь тень, за которую можно было бы ухватиться как за ориентир.

– Однажды я очутилась в колодце. Я тебе еще не рассказывала? Там было еще темнее, чем здесь, и я была одна. В итоге меня спасло животное. Собака. Когда меня вытащили и развязывали веревку, папа стоял на коленях и плакал. Пожалуй, это меня напугало сильнее, чем сидение в колодце. Помню, с какой силой меня подхватили мамины руки. Ты мне их напоминаешь, Сипсворт… так же спокойно и жизнерадостно делаешь свои дела. Типичный Картрайт.

В живых не осталось никого, кто бы это помнил… но я не говорила тебе, что Лен взял мою фамилию, когда мы поженились? Да-да. Он не любил об этом распространяться, но младенцем его оставили у чужого порога. Приехала полиция, и его забрали в приют для мальчиков, где сотрудники назвали ребенка Леонард Данидин в честь семьи, которой его подбросили, – мистера и миссис Леонард с Данидин-драйв. Глуповато, если хочешь знать мое мнение, Сипсворт. Лену тоже никогда не нравилось, и после свадьбы он счел, что фамилия Картрайт ему как-то ближе, и не против ли я… ну разумеется, я не возражала. И хотя он видел маму с папой всего-то несколько раз, он им был как сын. Ох, Сипсворт, какие же они были чудесные. Мне бы столько всего хотелось им сказать – не как родителям, а как людям, делившим со мной свою жизнь.

Хелен никогда раньше не сидела вот так в темноте, даже без телевизора. Снаружи ветер гоняет мусорные урны по всей Вестминстер-кресент, гремят крышки.

– Кроме семьи, великой страстью Лена были поезда, в смысле – игрушечные составы. Я всегда знала, что покупать ему на Рождество. А Дэвид больше любил коллекционировать машинки. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь ездил на поезде, Сипсворт. В наше время они ужасно быстрые – я имею в виду настоящие поезда. Но раньше в них были вагоны-рестораны со свечами и хорошими столовыми приборами. Когда я первый раз сидела в настоящем поезде… в Эдинбург мы ехали… я жутко нервничала, изо всех сил старалась не ставить локти на стол и поглубже насаживать еду на вилку, как это делают в старых фильмах. Так боялась пролить суп… но его даже и в меню не оказалось… а была… дыня «галия», вот. Потом что-то горячее с подливкой. Когда настала очередь десерта, в вагоне стоял дикий холод, потому что проводник открыл все окна, хотел выгнать сигаретный дым. На маме была шубка, почти такого же цвета, как у тебя, Сипсворт, и она в нее завернула нас обеих. Так что мой нос ничего не чуял, кроме духов. И, видимо, голоса родителей меня убаюкали, потому что проснулась я под волынку! Кто-то играл на платформе в честь демобилизованных мужчин и женщин, сходящих с поезда.