Но когда она заглядывает в аквариум, его грудная клетка тяжело поднимается и опускается с каждым вздохом. Глаза сузились – не так, как он щурится после пробуждения, а в напряжении: похоже, ему трудно дышать.

– О господи! – Хелен быстро ставит тарелку на столик.

Мчится обратно на кухню, отрезает кусочек клубники, прибегает с ним в гостиную, подносит к мышиной мордочке в надежде, что Сипсворт способен справиться с этим тяжелым дыханием, что лакомство его встряхнет. Но он отворачивается, крошечная пасть открывается и закрывается, как у певцов из вчерашнего спектакля.

Хелен бежит в прихожую, выключает радио («Монтекки и Капулетти»), выдергивает из ящика телефонный справочник. Быстро долистав до нужного раздела, она водит пальцем по объявлениям в рамочках, ищет номер неотложной помощи, находит, набирает.

– Ветеринарная служба графства, чем могу помочь?

– У моего питомца приступ, проблемы с дыханием, нужна срочная помощь.

– Сочувствую, – отвечает женщина. – Какое животное, сколько ему лет?

– Мышь, возраст неизвестен.

– Прошу прощения, мэм, но экзотов мы не обслуживаем.

– Господи помилуй! – взрывается Хелен. – С каких это пор животное, которое водится в каждом уголке страны, считается экзотическим?

– Мне ужасно жаль, но мы не принимаем животных мельче кролика. Но могу вам дать номера клиник, занимающихся экзотами, в Оксфорде и в Лондоне.

– Дайте мне поговорить с ветеринаром, – говорит Хелен. Ее рука трясется. – Позовите его к телефону.

– К сожалению, ее сейчас нет на месте.

– Тогда зачем вы звонки принимаете?!

– Для записи на прием, мэм. На другие даты.

– Ладно, дайте мне хоть чей-нибудь номер, быстрее.

– Куда вам…

– В Оксфорд… но и туда слишком далеко для мыши в таком состоянии.

Хелен записывает номер и бросает трубку, не попрощавшись.

Звонит в оксфордскую клинику на Бофорт-стрит, там включается автоответчик.

– Вы… – торжественно объявляет Хелен, – целиком и полностью бесполезны.

Но как только она вешает трубку, телефон трезвонит. Хелен мигом хватает ее:

– Алло! Алло!

– Ой, да, миссис Картрайт, это Тони из прию…

– ДА ПРОВАЛИСЬ ТЫ К ЧЕРТЯМ, ТОНИ! – Хелен швыряет трубку и грозно взирает на телефон, словно бросая ему вызов: попробуй звякни.

Она сама удивляется своей утрате самообладания. Даже когда полицейские объясняли, что случилось с ее сыном на пешеходном переходе, она просто стояла и кивала. Один из них заварил чай. Заставил ее сесть и всучил кружку. Тело ее сына находилось в больнице, и в какой-то момент ей предстояло опознать его. Но она не пролила ни капли чаю, ни единой капли.

Приходит осознание, что это ее первый срыв на публике со времен детства, когда на их городок падали бомбы. Какая же ярость ее обуревала, когда небо содрогалось от гула приближающихся вражеских самолетов.

Но последнее, что сейчас нужно Сипсворту, рассуждает Хелен, – это слышать, как она сердится. А то еще станет, как все дети, винить себя.

И тогда Хелен делает нечто, чего не делала много лет. В течение десяти секунд она стоит очень тихо. Дышит. Ждет, чтобы челюсть полностью расслабилась. А с расслабленной челюстью смягчается и язык. Руки перестают дрожать. Зрение обретает четкость, и Хелен чувствует, как ее разум поднимается из мутных волн старости, точно Экскалибур из озера. Ощущение, как будто, вынырнув таким образом после трех десятилетий на пенсии, она вновь оттачивает свои старые навыки.