– Отто, Густав, смотрите, – вмешалась Диана. – Впереди.

Я проследил за ее взглядом.

На нас надвигалась темная туча: кучка молодых китайцев, одетых по моде тонгов. Толпа на тротуаре разделялась, обтекая бойцов; никто не отваживался даже случайно коснуться черного рукава.

– Отступаем? – спросила Диана.

Я оглянулся. Вокруг лавочек толклись покупатели, а тротуары у нас за спиной были забиты народом так плотно, что в сравнении с ними банка сардин показалась бы просторной.

– Проще отступить сквозь кирпичную стену. – Я посмотрел вперед и увидел, что до подвязанных остается не больше тридцати ярдов. – Слушайте, а вдруг они вовсе не по нашу душу? В конце концов, мало ли в Чайна-тауне тонгов. Может, эти парни и впрямь из банды Кхуонтук, а может, из Кхуонбук, Кхуонштук или Кхуонбарсук. Давайте попробуем смешаться с толпой и проскользнуть мимо.

– Не знаю насчет смешаться, но проскользнуть хотелось бы, – согласилась Диана.

Старый молча пялился на солдат тонгов, словно на коричневую вонючую субстанцию, прилипшую к подошве сапога.

А топорщики уже смотрели на него. А также на Диану и меня. Однако, хотя в их наглых взглядах сквозило презрительное любопытство, решимости я не увидел. Не было и радостного узнавания: «Ага-а! Вот они, те сумасшедшие белые, которых нам приказали порубить в мелкий фарш!»

Мы отошли в сторону вместе с толпой, а подвязанных, кажется, особенно позабавило, что белой леди пришлось сойти с тротуара в канаву, чтобы дать им пройти. Диана смотрела прямо перед собой, мимо их ухмыляющихся физиономий, а я изо всех сил старался не обращать внимания на тычки проходящих мимо наглецов.

Густав, однако, решил не стараться. Нашей троице пришлось выстроиться гуськом, и Старый замыкал строй, поэтому я не видел, из-за чего начался переполох. Но не заметить свару не удалось бы при всем желании.

Один из топорщиков налетел на своих товарищей, как шар на кегли, и подвязанные разом повернулись к моему брату, вереща по-китайски. Хотя я не понимал ни единого слова, общий смысл был ясен: в Чайна-тауне этих парней лучше не толкать, пусть на тебе и броня из белой кожи.

– Угу, гав-гав-гав! – рявкнул в ответ Старый. – Вам, сукины дети, только девчонок-рабынь по ночам избивать. Слабо́ связываться со взрослыми при свете дня?

В задних рядах подвязанных произошло шевеление – кажется, некоторые решили показать моему брату, что он не прав, и потянулись под полы своих просторных блуз. И вряд ли они прятали там цветы и шоколадки.

– Тысяча извинений, джентльмены! Миллион извинений! – Я хлопнул руками по плечам Густава и грубо встряхнул его. – В куче навоза и то больше обходительности, чем у моего братца. Да и выглядит он ничуть не лучше, как, впрочем, и я. Да-да! Безобразные хамы и – я не забыл сказать, что мы еще и болваны? У-ху! Два тупых ублюдка! Но опять же, чего ожидать от парочки фан квай, а?

Поначалу мое кривляние было встречено изумленными взглядами. Но вскоре им на смену пришли улыбки и хмыканье, а при словах фан квай раздался дружный смех. Как выяснилось, я знаю китайский лучше, чем думал.

– Простите нас, пожалуйста. – Я поклонился и надавил Старому на плечи, чтобы нагнуть его пониже. – Желаем всего самого лучшего. Фан квай.

Потом я медленно попятился, продолжая кланяться, и потянул братца за собой. Диана отступила вместе с нами, пару раз на всякий случай присев в книксене.

– Счастливо, парни! Мы ведь знаем, вам еще грабить, убивать и все такое, поэтому не смеем задерживать, – прощебетал я. – Прощайте! Фан квай! Проклятущий фан квай!

Подвязанные в последний раз наградили нас взрывом грубого хохота, помахали руками и пошли своей дорогой, весело переговариваясь между собой.

– Знаешь, – сказал я Густаву, наконец отпуская его, – будь у меня чувство собственного достоинства, я бы ужасно озлился, что ты заставил меня втоптать его в грязь.