Из-за поворота, за которым скрылся Старый, пробивался тусклый желто-оранжевый свет, и я двинулся туда, ссутулив плечи и потирая макушку.

Завернув за угол, я увидел брата, который стоял перед длинноусым китайцем, сутулившимся еще сильнее меня. Можно было бы подумать, что он пытается дотянуться руками до носков ног, если бы усач не смотрел снизу вверх на Густава, так скособочив голову, будто она сидела на плечах задом наперед. Горбун что то залопотал по-китайски, а потом еще больше изогнул шею, заглядывая нам за спину.

– Дайте ему пять долларов, – велел Чарли-Фриско Диане, которая подошла вместе с ним. – Это его обычная плата, когда я кого то привожу.

– Так вы уже здесь бывали? – спросил я.

– О, всего лишь раз восемьдесят или девяносто.

– Постойте, – сказал Старый, – вы хотите сказать, что вы… этот, как его…

– Гид? – подсказал я.

Густав щелкнул пальцами:

– Точно. Вы гид, водите сюда туристов?

Чарли пожал плечами:

– В том числе. А вы как думали? Что я кондуктор трамвая?

– Неужели находятся туристы, которые хотят увидеть такое место? – удивился я.

– Каждый день. Единственное, что интересует их еще больше, – невольничий рынок под переулком Сент-Луис.

Я ожидал, что он рассмеется, но напрасно. Если Чарли и шутил, то с абсолютно каменным лицом.

– Давайте же, – он указал на горбуна, – платите.

Диана взглянула на Густава, и тот отрывисто кивнул. Она полезла в сумочку, и горбун отошел к ней, предоставив мне возможность впервые увидеть своими глазами опиумную курильню.

Я, конечно, читал о подобных притонах в рассказах, одним из которых был «Человек с рассеченной губой» доктора Ватсона, приятеля Шерлока Холмса. Конечно, добрый доктор описывал «гнусную душегубку» в далеком Лондоне, но его описание вполне подходило и к тому, что я видел перед собой.

У Ватсона была «узкая и длинная комната, полная густого бурого опиумного дыма и уставленная рядами деревянных нар, точно трюм эмигрантского корабля». Наша тоже была вытянутая и дымная, освещенная лишь двумя тусклыми лампами с прикрученными фитилями и оранжевыми отсветами углей, горевших в небольшой жаровне. Однако нар тут не было, лишь изодранные холщовые лежанки, да и само помещение напоминало скорее превращенную в ночлежку угольную шахту, чем трюм судна. Или скорее арахисовую шахту: как оказалось, опиумный дым по запаху очень похож на жженые земляные орехи.

Дальний конец комнаты загораживал грязный серый занавес, видимо обеспечивая приватность избранным клиентам. Прочие оставались на виду – и, судя по всему, им было наплевать.

Ватсон описывал «множество тел в причудливых, фантастических позах: плечи сгорблены, колени согнуты, головы запрокинуты», я же увидел лишь с дюжину сонных китайцев. Внезапное появление ковбоя в стетсоновской шляпе и рыжего верзилы, согнувшегося пополам, чтобы не оставить скальп на потолке, произвело на курильщиков примерно такое же впечатление, какое чудный закат производит на коровью лепешку. Глаза их были прикованы исключительно к трубкам с длинными чубуками, ради которых они время от времени поднимались с лежанок. Трясущимися руками клиенты притона заполняли чашечку серой вязкой пастой, раскуривали, несколько секунд втягивали в себя едкий дым из булькающей трубки – и глаза становились им больше не нужны. Обмякнув, поклонники зелья отваливались на лежаки с отсутствующим взглядом, словно лицезрели видимые им одним восхитительные картины.

– А мне такой взгляд знаком, – заметил я.

Густав медленно пробирался между лежанками курильщиков к дальнему концу комнаты.

– Правда?

– Конечно. В точности как у тебя, когда задумаешься. – Я приоткрыл рот и скосил глаза.