Кто был погибший? Крупный уголовный авторитет из Петербурга. И коли это так, значит, убийство носит характер междоусобной криминальной разборки. Пи­терские сыщики к этому убийству интереса почему-то не проявили. Небось тоже решили: наверняка убрали его свои же бандиты, значит, туда ему и дорога одной головной болью меньше.

Но несколько дней спустя Прохор Григорьевич сно­ва позвал Игоря Борисовича и сухо спросил, как про­двигается расследование. Можно подумать, будто он не знал, что подобного рода преступления либо раскры­ваются по горячим следам, либо зависают, что называ­ется, навсегда, а в данном случае явно просматривался именно второй вариант. Так вот он брюзгливым, не­приятным тоном сообщил, что его первоначальное мне­ние о бандитской разборке, по некоторым источникам, которые он не имеет права разглашать в данный мо­мент, подтверждается. Ну подтверждается, и слава богу, хотя непонятно, что здесь за особая какая-то тайна. Следующее его соображение тоже не отличалось ори­гинальностью. Он сказал, что убийство совершено бри­гадой заезжих киллеров, которые давно уже покинули, по всей вероятности, пределы страны, скрывшись в ближнем зарубежье. Другими словами, он подтверждал, что налицо очередной «висяк», или «глухарь», это уж как Игорю Борисовичу будет угодно называть. Следо­вательно, нечего и время зря терять. Остается одна про­блема: куда исчезла свидетельница, пострадавшая при покушении? К ней имеются вопросы, значит, надо най­ти. А когда Нехорошев наивно этак спросил Прохора Григорьевича, у кого вопросы, тот раздраженно бро­сил: «У нас... у меня...» — посчитав, видимо, что этого достаточно.

Игорь Борисович, честно глядя прокурору в глаза, ответил, что сам, никому не передоверяя, отвозил ее из института Склифосовского домой, в Хамовники, где та собрала некоторые свои самые необходимые- вещи и попросила доставить ее на Ленинградский вокзал. Она собиралась уехать в Петербург, к своей тетушке. Пока­зания она дала, и Нехорошев не посчитал нужным ее задерживать, тем более что она была все-таки ранена. Она и номер своего мобильного телефона ему остави­ла, и адрес тетушки, и обещала позвонить и сообщить, как добралась. А поскольку до ее поезда оставалось больше трех часов, смысла ожидать, чтобы лично по-

садить ее в купе, Нехорошее не видел и простился, вер­нувшись к неотложным делам. Но в Питере ее номер телефона не отвечает. Так что на сей счет пока ничего не известно.

Пристальный и изучающий взгляд прокурора под­сказал Нехорошеву, что тот сильно сомневается в его объяснениях, а это — плохой признак. Но почему? Иго­рю Борисовичу ничего не оставалось, как поклясться всеми святыми и даже собственным здоровьем, что ска­занное им — абсолютная правда. Его взгляд излучал саму искренность, а на сердце... скребли кошки. Но он подавил в себе вспыхнувшее волнение и на следующий вопрос, почему же она так стремительно сбежала из Москвы, уже спокойно ответил прокурору, что девушка, по ее словам, очень боялась мести со стороны убийц ее друга, а прокуратура не имела возможности обеспе­чить ее безопасность.

И добавил, в качестве «убойного» уже аргумента, что вот ему не без труда удалось поставить вооружен­ного охранника у палаты с водителем, который до сих пор не пришел в себя. Так ее несколько дней подержа­ли и сняли по той причине, что на жизнь пациента ник­то не покушался, да и кому он нужен — беспамятный, а лишних людей, чтоб они просиживали без дела сутка­ми в клинике, у них, то есть у милиции, нет.