—    Да-да, к сожалению, это так... — И прокурор огорченно покачал головой. — Ну не будем торопить­ся с выводами, не будем. И вообще, я думаю, тебе не стоит торопиться... Но девицу эту ты мне все равно оты­щи —- кровь из носа!

На том, собственно, разговор и закончился. И Не­хорошее подумал, выходя из кабинета прокурора, что Прохор Григорьевич, похоже, и сам махнул рукой на это дело, видя его заведомую бесперспективность. Или же его кто-то из очень влиятельных людей попросту подтолкнул именно к такому решению? Но тогда зачем им Светлана Волкова? К ней-то какие у них вопросы?

Или, значит, ей все-таки известно гораздо больше того, о чем она рассказывала ему ночами, в перерывах между их продолжительными и совершенно сумасшед­шими сексуальными истязаниями в Мичуринце, на даче у бывшего его однокашника Вальки Коптелкина, с ко­торым Игорь и встречался-то, может, раз в году, хотя и созванивались. Валька — добрая душа, юрист крупной торговой фирмы, по первому же его звонку предложил «укрытие» в своем летнем домике в Мичуринце, куда сам практически не приезжал из-за вечной гонки и не­рвотрепки на фирме.

По-другому назвать то, что происходило всю пос­леднюю неделю между ним и Светкой, Игорь и не мог бы. Он и сам был изумлен до крайности, когда вдруг сообразил, что они, оказывается, необычайно подхо­дят друг другу, именно в физиологическом плане.

Она — холеная и необычайно выносливая физичес­ки, «атласная кобылица», как называл подобных жен­щин испанский поэт Гарсия Лорка, влюбленная в са­мое себя и давно избавившаяся от всяких комплексов и слова «нельзя» в своем лексиконе, — требовала только одного: чтобы он соответствовал ее желаниям и фанта­зиям. Причем постоянно. Она говорила, что в экстазе полностью отключается от любых болевых ощущений. И очень огорчалась, что ему надо на рассвете отъез­жать на службу, оставляя ее в дачном одиночестве.

И он — тщедушный и сутулый, совсем не похожий на кумира своей юности Жан-Поля Бельмондо, неве­роятно, почти суеверно, стесняющийся броских, ярких женщин, к которым всегда испытывал необъяснимо сладкое влечение. Но при этом вечно неудовлетворен­ный, ввиду того что у его сухой, как щепка, и такой же колючей жены предметом единственной заботы был не он, тщедушный муж, а собственный салон красоты «Идеал». А теперь он оказался как бы между двух ог­ней. Даже трех — дом, служба и летний домик в Мичу­ринце, из коих первых два безвозвратно меркли в его глазах, зато третий полыхал факелом и не обещал, а предлагал, дарил невиданное им доселе и прямо-таки невозможное наслаждение.

Последняя неделя была для него просто отчаян­ной — в самом прямом смысле этого слова. Жена дав­но привыкла к его поздним возвращениям, частым слу­жебным командировкам, вечным задержкам и переста­ла обращать внимание на время его возвращения — явился среди ночи, усталый и разбитый, сам за собой ухаживай. Еда — в холодильнике, рюмка — в серван­те. Какие проблемы? Многие так живут. Но теперь ему приходилось хотя бы через день заскакивать с безум­ными от усталости глазами домой, кидать в рот бутер­брод, запивая сухую пищу холодным чаем, и терпеть, когда жена уснет, что не заставляло себя долго ждать, после чего он на цыпочках покидал дом, ограничива­ясь запиской, что его срочно вызвали, и сломя голову мчался на Киевский вокзал, чтобы успеть на электрич­ку. И проверялся, подобно Штирлицу, буквально на каждом углу: нет ли слежки, «хвоста».

А в Мичуринце его нетерпеливо ожидала Светлана, которая, несмотря на все страхи, которые он не без тру­да вбил в ее очаровательную, но поразительно легко­мысленную голову, так до конца и не понимала, поче­му она тут скрывается и когда же все это безобразие кончится?! Почему тем же самым она не может зани­маться с Игорьком у себя дома, где для этого созданы все условия?! И недовольно морщилась, когда он угро­жающим тоном говорил ей, что во второй раз убийцы обычно не промахиваются.