Дело в том, что как раз в эту минуту Громов, уст­ремляясь вслед за Меркуловым, на ходу обернулся к Гоголеву и сказал как само собой разумеющееся:

—   Ну я тогда поехал с ними, а ты жди дальнейших указаний. Хозяйство на тебе, лады?

А Гоголев, услышав тут же приглашение заместите­ля генерального прокурора, который в данный момент был здесь главным, жестом показал Громову, что вот, мол, я вроде и рад бы, да не получается. На что тот отреагировал смешно: сморщился, будто проглотил какую-то гадость, разве что не сплюнул, и махнул ру­кой: ладно, уж так и быть, поехали вместе.

Наблюдая всю эту игру, о которой еще в поезде, как бы вводя Поремского в курс дела и местных взаимоот­ношений, рассказывал Константин Дмитриевич, Вла­димир откровенно смеялся. Внутренне, разумеется.

Они ехали в машине Громова. На правах хозяина тот посмотрел с переднего сиденья на молодого следо­вателя — «важняка», по всему видать, доверенное лицо Меркулова, и вальяжно спросил:

—   Ну так как там у нас, в столице-то? Что новень­кого?

На что Поремский серьезным тоном, сопровождае­мым глубоким, почти трагическим вздохом, ответил с интонацией популярного героя кино:

—    Стреляют...

Гоголев захохотал и с маху хлопнул его по колену.

Громов шутки не оценил. Либо не понял. Но тоже вздохнул и глубокомысленно произнес:

—   Да... это, к сожалению, очень верно... везде стре­ляют...

Короткое деловое совещание, которое провел в Уп­равлении Федеральной службы безопасности по Санкт- Петербургу и Ленинградской области Константин Дмитриевич, выявило, с точки зрения Владимира Поремского, самое основное. Расследование, как и пола­гали в Москве, зависло. И в первую очередь по той про­стой причине, что, как и везде, делу мешали ведомствен­ные перегородки и амбиции.

В чем это сказывалось? Поначалу, когда были за­действованы все службы, сотрудники МВД и ФСБ, как это постоянно случается, наступали друг другу на пят­ки, отстаивая каждый свой личный приоритет. Потом ФСБ все взяла под себя и... где-то проиграла. К милиции-то у населения как-то побольше если и не уваже­ния, то хотя бы чисто человеческого доверия. А чекис­ты таким отношением к себе похвастаться не могли. Это ведь уже давно в крови у людей, никуда от него не де­нешься. Тебе суют под нос удостоверение сотрудника госбезопасности, ты и вздрагиваешь, а иной раз и про­сто теряешь дар речи, какие уж после откровения!..

А кроме того, обычно сильно мешает первоначаль­ная установка. Вот чекисты решили, что был теракт, ну и стали работать исключительно в этом направлении. Работать-то работают, да ничего у них не получается. Не сходятся, понимаешь, концы с концами. В доказа­тельство приводятся известные уже факты, вроде бы верно рисующие внешнюю сторону трагического про­исшествия. А вот со смыслом содеянного получаются сплошные нелады. И нет разумного ответа на самые элементарные вопросы: зачем и с какой целью? А в свою очередь, не зная причины, как искать исполнителей?

Видимо, и президент, и его ближайшие помощники прониклись этим пониманием, поэтому и прибыл в Санкт-Петербург человек, которому можно было до­верять беспрекословно и в то же время надеяться, что он сможет своим авторитетом и опытом объединить разрозненные мнения. Свести всю известную фактуру в одну общую картину, не вынося ее при этом на так называемое всенародное обсуждение. Ну и кроме того, Меркулов знал еще и то, что президент мог бы дове­рить максимально узкому кругу неоднократно прове­ренных людей. Речь в данном случае шла о письменной просьбе некоего петербургского коммерсанта лично к президенту, копия которой была передана Константи­ну Дмитриевичу Меркулову в запечатанном конверте начальником УФСБ Иваном Семеновичем Моховым.