– Дорогая моя, мы же редко об этом разговариваем, разве не так? Он подчеркнуто дружелюбно улыбнулся мне. – Познакомьтесь с Бруно и Беатриче Гольдони, – сказал он по-английски. – Это хозяева Брунеллески.

 Я пожал руку замкнутому с виду мужчине лет шестидесяти и усталой женщине несколькими годами моложе. Оба они кивали мне, но не говорили ни слова.

 – А это Сильвио Луккезе, тренер Брунеллески, – сказал Паоло Ченчи, представляя последнего из трех.

 Мы коротко и вежливо пожали друг другу руки. Луккезе был смуглым, худощавым и напоминал мне Пучинелли. Это был человек, привыкший к власти, но оказавшийся в неблагоприятном положении. По-английски он говорил очень неуклюже, с таким акцентом, что почти ничего невозможно было разобрать.

 Паоло Ченчи показал мне на пустой стул между Алисией и Беатриче Гольдони. Когда все в комнате уселись и шум сменился шепотом, торжественно вошел Рикенбакер с несколькими друзьями и скромно прошел через всю комнату, направляясь к главному столу, обращенному ко всем остальным.

 – Добро пожаловать на ипподром Лаурел, – радушно проговорил он, подойдя к центральному стулу. Седые волосы лежали у него на голове, как утренние облака на вершине горы.

 – Я рад увидеть сегодня утром стольких зарубежных друзей. Как я думаю, уже многие из вас слышали, что один из наших лучших друзей пропал. Я, конечно же, говорю о Моргане Фримантле, старшем распорядителе Английского жокейского клуба, который, к нашему прискорбию, был похищен здесь два дня назад. Делается все возможное для его скорейшего освобождения, и, конечно, мы будем держать вас в курсе. Тем не менее, приятного аппетита, а после завтрака мы поговорим.

 По залу вмиг разлетелись официантки. Я вроде бы что-то ел, но осознавал я только свое пробудившееся чувство к Алисии, ее близость, и думал только о том вопросе, на который она не ответила. Она держалась со мной, как, надеюсь, и я с ней, – с цивилизованным спокойствием. В любом случае я говорил мало, осторожно и только по делу, к тому же все остальные за нашим столом разговаривали по-итальянски.

 Похоже было, что Гольдони нравилась эта поездка, хотя по лицам этого было не понять.

 – Мы волнуемся насчет завтрашних скачек, – сказала Беатриче. – Мы всегда волнуемся, и ничего уж тут не поделаешь. – Она осеклась. – Вы понимаете меня?

 – Я понимаю значительно лучше, чем говорю.

 Она вроде бы облегченно вздохнула и тут же начала без умолку тараторить, не обращая внимания на злые взгляды своего мрачного супруга.

 – Мы не бывали в Вашингтоне прежде. Такой большой, добрый город. Мы тут уже два дня... в воскресенье уезжаем в Нью-Йорк. Вы знаете Нью-Йорк?

 Что там можно посмотреть?

 Я отвечал ей как мог, уделяя ей по возможности минимум внимания. Ее муж время от времени начинал обсуждать с Луккезе перспективы Брунеллески, раз уж в пятнадцатый повторяя одно и то же – словно хор в греческой трагедии на шестой неделе показа. Паоло Ченчи пять раз сказал мне, что счастлив меня видеть, а Алисия съела одно яйцо и только.

 Настоящая работа в тот день началась с океана кофе и вылилась в короткие интервью со всеми тренерами и жокеями, а также со многими владельцами лошадей. Спортивные комментаторы задавали вопросы, Рикенбакер с преувеличенным радушием представлял друг другу собеседников, и все узнавали о зарубежных лошадях куда больше, чем знали прежде или способны были запомнить.

 Алисия переводила для Луккезе вопросы, слегка редактируя ответы. Она объяснила, что "Брунеллески" – это просто фамилия архитектора, который спроектировал добрую часть Флоренции, как Рен – Лондона. Комментаторы с благодарностью записывали каждое ее слово.