– Отчего так тихо? – спросила она, наконец осторожно опускаясь на одну из двух кроватей. – Я ожидала услышать по крайней мере еще одну серию великолепных итальянских истерик.

– Я обдумываю ситуацию. – Майк сел на другую кровать, отстегнул кобуру и осторожно положил ее на прикроватный столик.

За исключением того, что он не знал, о чем  думает. Селуччи не сомневался, что было множество подробностей, которыми Вики с ним не поделилась, а изнеможение отдаляло события этой ночи настолько, что казалось, что они произошли не с ними, а с кем‑то другим. Он не мог поверить, что действительно выхватил свой пистолет. Гораздо легче было поверить в вервольфов.

– Оборотни, – пробормотал он. – Что, интересно, дальше?

– Спать? – с надеждой предположила Вики, голос ее звучал невнятно.

– Все это имеет какое то отношение к тому, что случилось прошлой весной?

– Мы ложимся? – Что‑то в этом вообще не имело здравого смысла, но она была просто не в состоянии охватить это разумом.

– Не держи в уме. – Он стащил с нее очки и положил их рядом с кобурой, а затем быстро раздел ее. Вики позволила ему это сделать. Она терпеть не могла спать в одежде, но у нее не хватило бы сил избавиться от нее самостоятельно. – Спокойной ночи, Вики.

– Спокойного сна, Майк. Не беспокойся. – Она едва справилась со своими губами, чтобы выговорить последние слова. – Утром все станет ясно.

Селуччи склонился и натянул простыню ей на плечи.

– Почему‑то я сильно сомневаюсь в этом, – сказал он тихо, хотя и подозревал, что его подруга этих слов уже не слышит.

Генри стоял и внимательно всматривался в ночную тьму, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ревность – та эмоция, с которой существа, подобные ему, обучались справляться в молодости, иначе они не смогли бы жить долго. «Ты моя!»  – слова эти звучали слишком драматически, особенно когда сопровождались взмахом плаща и зловещим звучанием музыки, но в реальной жизни все было совсем не так.

Волнения, следовательно, должны были достаться Селуччи.

– Человек ставит свою жизнь на кон, – бормотал Фицрой.

Он нисколько не удивился, когда Стюарт набросился на детектива, – с самцом, претендующим на лидерство, вожаки стаи обычно выясняют отношения в схватке. Длительное присутствие среди оборотней его самого, возможно, также не способствовало миру. Хотя он имел особый статус в этой семье, терпение Стюарта было на пределе, инстинкты требовали, чтобы один из них подчинился другому. Ответственность за судьбу стаи лежит на ее вожаке, и необходимость обращения за помощью к постороннему, несомненно, еще более нарушала устойчивость психики Стюарта.

Учитывая особенности характера Селуччи и душевное состояние вожака стаи, столкновение между ними было неотвратимым. С другой стороны, вмешательство Урагана вызвало полное недоумение участников этой драмы, включая и самого Урагана. Должно быть, здесь было повинно слишком близкое присутствие Льдинки, и именно этим объяснялось его столь иррациональное поведение.

Эта картина снова вернула мысли вампира к Вики.

Он усмехнулся. Если Селуччи был бы вервольфом, он бы с помощью мочи обвел окружность, в центре которой поместил бы свою подругу, и объявил миру: «Это мое!» А затем Вики встала бы и вышла за ее пределы.

– Я не ревную к нему, – заявил Генри Фицрой, обращаясь к ночи и сознавая в то время, как произносил эти слова, что они не соответствуют действительности.

– Можем ли мы любить?  – Процесс уже начался, хотя окончательное изменение еще не произошло.