– Говорит, будто не может сосредоточиться из за близкой премьеры.

– Сколько пустых полок. Любая английская домохозяйка с ума бы свихнулась. Нико!

– Кому ты там махал?

– Когда? – Эйвери на миг задумался. – А, недавно? Бедняжке Дирдре и ее папаше.

– Боже мой, что за жизнь у старика. Обещай, что пристрелишь меня, если я дойду до подобного состояния.

Просияв от радости при мимолетном предположении, что они будут вместе, когда Тим состарится и поседеет, Эйвери глубоко вдохнул и решительно ответил:

– Я пристрелю тебя задолго до того, как ты дойдешь до подобного состояния, если ты еще раз притащишь мне на кухню подобную дрянь.

Раздался стук шагов по гулким ступенькам, и появился Николас.

– Что на ланч?

– Сыр и вино, – сказал Тим. – Лучше бы ты остался наверху, поверь мне.

– Мне показалось, пахнет чем то вкусным.

– Вот оно что! – сказал Тим. – А у кого то нюх на дармовую кормежку.

– Как у Достоевского на мокрушные дела.

– Прекрати, – сказал Тим. – Ты смущаешь Николаса.

– Ничуть, – совершенно искренне ответил Николас. – Однако я порядком проголодался.

– О господи… – В окно заглянула женщина в приплюснутой фетровой шляпе. – Николас, будь другом, сбегай и задвинь засов. И переверни табличку. Я эту даму давно знаю. Стоит ей зайти, как от нее не отделаешься. – Когда Николас вернулся, Эйвери добавил: – Она очень религиозна.

– Это видно. Иначе с чего бы ей носить такую шляпу.

– А знаешь, – одобрительно сказал Эйвери, – по моему, из этого паренька еще может выйти толк. Хочешь вина, Нико?

– Если не затруднит.

– Не мели ерунды, – ответил Эйвери, разливая шабли по трем высоким бокалам. – Терпеть не могу людей, которые так говорят. Они никогда ни от чего не отказываются, каких бы затруднений это ни стоило другим. На днях приходит она…

– Кто «она»?

– Ну та, которая сейчас в окно заглядывала. Явилась и спрашивает меня, что я знаю о войне за испанское наследство . А я отвечаю, что не знаю ровным счетом ничего, потому что еще не видел сегодняшних новостей.

Эйвери поглядел на собеседников.

– Ха ха ха. Разве не смешно?

– Смешно.

И Николас потянулся за еще одним рулетиком, но Эйвери хлопнул его по руке:

– Не будь свиньей.

– Не говори при мне о свиньях. И вообще о любом мясе.

– О боже, он стал вегетарианцем. – Эйвери побледнел. – Так и знал, что консервированная фасоль ударит ему в голову.

– Вот это поворот! – сказал Тим. – Что такое, Николас?

– Наверное, волнуется перед премьерой, – сказал Эйвери. – Если ты боишься, что забудешь слова, я могу тебя послушать, когда мы закроемся.

Николас помотал головой. Он прекрасно знал свою роль и не боялся (как во время «Сурового испытания»), что слова окончательно и бесповоротно вылетят у него из головы, когда он выйдет на сцену. Его волновали сны, которые снились ему в последнее время. Вернее, один и тот же сон. Он уже привык, что накануне премьерных спектаклей ему снится какой нибудь кошмар, и знал, что у многих его товарищей по сцене тоже бывало нечто подобное. Им снилось, будто они выучили не ту роль, или у них пропал костюм, или они вышли на сцену, а спектакль оказался совершенно другим, или (чаще всего) они сидят в автобусе или машине, которая раз за разом проезжает мимо театра и никак не останавливается. Сон Николаса относился к этому последнему разряду, с тем отличием, что он добирался до театра Лэтимера своим ходом. На роликовых коньках. Он опаздывал и мчался по Хай стрит, рассчитывая успеть в последний момент, и вдруг его ноги поворачивали к мясной лавке.