– Таков театральный бизнес, – сказал Тим. – Начать спектакль Моцартом, закончить «Гибелью богов».

– А когда я спросил Тома, что он вообще творит, он велел мне не мешать и идти ждать вместе с остальными. И какой то мерзкий рыжий парень чуть ли не насильно отвел меня сюда. Чего я терпеть не могу, так это бесцеремонности.

Гарольд обвел взглядом окружающие его недоуменные лица, одно из которых просто поражало буйным изобилием красочных оттенков.

– Что с Розой? – спросил Гарольд.

Наверху Джордж Буллард склонился над телом, и Барнаби наблюдал за ним – что, впрочем, доводилось ему делать неоднократно, гораздо чаще, чем хотелось бы.

– Ну что ж… Причина смерти довольно очевидна. К патологоанатому не ходи.

– Это точно.

– Но случай из ряда вон выходящий. Перерезать себе горло на глазах у публики. Конечно, актеры любят выставлять себя напоказ, но ведь всему есть границы. По крайней мере, насчет времени смерти сомнений нет. Он был пьян или под воздействием наркотиков?

– Нет, насколько мне известно.

– Ладно, вскрытие покажет. – Доктор поднялся, отряхнул колени и закрыл чемоданчик. – Можешь его забирать.

– С криминалистами проблема. Дэвидсон на своем масонском собрании. Фентон отдыхает на Сейшелах…

– Вот как? – Буллард вопросительно взглянул на Барнаби. – Стало быть, это не так просто, как кажется? Удачи тебе.

– Погоди, Джордж, не мог бы ты взглянуть на мистера Тиббса? Это отец девушки, которую я только что допрашивал. Сидит наверху, в буфете.

– А что с ним?

– У него душевное расстройство. Боюсь, то, что произошло сегодня вечером, может… ну… окончательно его подкосить. Он выглядел совершенно ошалевшим.

– Я, конечно, взгляну, Том, но у меня при себе нет ничего, что бы ему дать. Лучше свяжись с его лечащим врачом. Боже! Это еще что?

Раздался страшный вопль. Чудовищный, душераздирающий вопль, исполненный отчаяния и горя. Потом послышались стремительные шаги, и через открытую дверь они увидели Дирдре, которая пронеслась мимо них по направлению к фойе.

На улице по прежнему шел дождь. Леденящие иглы дождя пронизывали даже самую толстую ткань, не говоря уже о легкой летней рубашке и хлопковых брюках. (Свой льняной пиджак он забыл взять.) Дирдре вслепую, с перекинутым через руку пиджаком, выскочила на улицу и натолкнулась на молодого полицейского в плаще и шлеме, который промок до нитки, выполняя свой долг. Он удержал ее за руку.

– Извините. Никому нельзя выходить…

– Том меня отпустил – то есть старший инспектор. Вы не видели старика? – Несколько человек, угрюмо сгрудившихся напротив под яркими зонтиками, заметно оживились. – У него седые волосы… Пожалуйста… – Она безумно вцепилась в полицейского, и слезы на ее щеках смешались с дождем. – Он больной.

– Несколько минут назад он проскользнул мимо меня и убежал. Никакой верхней одежды на нем не было.

– О боже…

– Он направился по Кэррадайн роуд. Подождите, я свяжусь…

Но его слова растворились в вечернем воздухе, потому что Дирдре бросилась бежать. Мгновение спустя полицейский увидел, как она, уже насквозь промокшая, пересекла блестящую мокрую автостоянку, и под светофором ее лицо казалось зеленоватым. Потом она скрылась из виду.

Следующей допрашивали Розу. Эрнест проводил ее до самого входа в гримерную, и она уселась напротив Барнаби, трепеща от волнения.

– Спрашивайте у меня все что угодно, Том! – мужественно воскликнула она, но ее голос переполняла печаль.