– Спасибо, – сказал старший инспектор, который именно этим и собирался заняться. – Кто, по вашему, мог желать зла вашему бывшему супругу?

– Никто, – тотчас же ответила Роза. Но взгляд, последовавший за этим, намекал собеседнику, что он перешел к сути дела чересчур быстро и нетактично. – Эсслина все любили.

Барнаби вскинул свои косматые брови. Его глаза насмешливо блеснули. Старший инспектор явно понимал, что такое заявление она сделала из лучших побуждений, но теперь, когда она это сказала, можно перейти к делу. И, пожалуй, даже приблизиться к правде.

– То есть, – продолжала Роза, поняв, чего от нее ожидают, – в целом. Конечно, он был совершенно несчастен.

– Вот как?

– Все дело в Китти. – Она многозначительно взглянула на старшего инспектора, как бы намекая на виновность Китти. – Mariage de convenance  ни к чему хорошему не приводит, правда ведь? Конечно, как только она его окончательно заарканила, то сразу завела любовника.

– И кто он?

– Не мне об этом говорить.

– Понимаю.

– Дэвид Смай.

– Надо же.

– Может быть, это просто слухи.

– Но ребенок от Эсслина?

– Все мы так полагали, – в этом глаголе прозвучало явное порицание. – Бедный малыш.

Барнаби, придав голосу нарочитую суровость, перевел разговор на другую тему:

– Что вы чувствовали, Роза? После развода.

Все ее позерство мигом исчезло. Из под крикливой маски проступило ее настоящее лицо. Она выглядела загнанной в угол. И постаревшей.

– Том… я… не понимаю… причем здесь это.

Она глубоко вздохнула, с видимым усилием сохраняя самообладание.

– Для общей картины.

– Картины чего?

– Никогда не знаешь, что окажется полезным.

Роза смутилась, и ее перья задрожали. Барнаби понимал, насколько затруднительно ее положение. И в таком положении окажется каждый, кого он будет допрашивать. Впервые в жизни он хорошо знает всех людей, связанных с расследованием (в том, что расследование будет начато, он не сомневался), а его жене история их прошлых и нынешних взаимоотношений известна еще лучше. А значит, все обычные увертки и хитрости, всякая ложь с целью кого нибудь обелить или очернить, любые недомолвки или сознательные попытки ввести его в заблуждение окажутся бессмысленными. У Барнаби есть преимущество. Единственный раз в жизни.

– Честно говоря, Том…

Роза остановилась и приложила ярко красный ноготь к носу, как будто проверяя, не удлинился ли он.

– Да? – сказал Барнаби, выступающий в роли Джепетто .

– Сначала я злилась. Очень злилась. Думала, что он совершил страшную ошибку. Но, когда вынесли постановление о разводе, я изменилась. Я поняла, что… впервые за долгие годы… я свободна. – Она широко раскинула руки, чуть не задев цветы, принесенные Гарольдом. Ее взгляд устремился куда то за горизонт, словно у мореплавателя. – Свободна!

– Однако вы быстро вышли замуж опять.

– А… – взгляд Розы вернулся из заоблачных далей и застенчиво уткнулся в пол. – Любовь побеждает все.

«Снова мы вернулись в страну фантазий», – подумал Барнаби. Но пусть. Сейчас можно. Фантазии порой бывают красноречивы.

– Ладно, Том, я не знаю, кто хотел убить Эсслина, но еще до того, как началась последняя сцена, Николас пришел ко мне сюда со здоровенной занозой в большом пальце и сказал, что Эсслин пытался его убить!

Это драматическое заявление Барнаби воспринял с раздражающим спокойствием.

– Под столом, – продолжала Роза, – во время сцены сочинения Реквиема. А до этого изувечил Николасу руку.