– И обо всем ему рассказали.

– Посередине спектакля?

– Ну знаете, он ведь такой опытный профессионал… был. Его ничто не могло вывести из равновесия. – Не было нужды спрашивать, откуда Барнаби известно, когда именно они сообщили Эсслину неприятную новость. Второе действие говорило само за себя. – Вернее, мы так думали.

– Но, боже мой, чем это обернулось!

– Видите ли, мы не приняли во внимание его эго. Он как Гарольд. Считает себя принцем… или даже королем. А Китти принадлежала ему. Больше никому не дозволялось прикасаться…

– Наносить оскорбление его величеству.

– Он побледнел, да, Клайв?

– Полностью побледнел.

– А его глаза сверкнули. Поистине устрашающее зрелище. Мы почувствовали себя вестниками из древнегреческой трагедии.

– Когда приносишь дурные вести, а тебя уводят и наматывают твои кишки на вертел.

– Он схватил меня за руку – смотрите, у меня до сих пор остались отметины… – Дональд закатал рукав. – И спросил: «Кто?»

– Всего одно слово: «Кто?»

– Я посмотрел ему в лицо, потом на свою руку и решил: от меня он ничего не узнает.

– Дружба дружбой, как говорится…

– Конечно, – сказал Барнаби, подавляя тошноту и ободряюще улыбаясь. – Стало быть?..

– Стало быть, я сказал, – продолжал Дональд, – что лучше спросить Николаса. И не успел я договорить…

– Ни один из нас не успел договорить…

– Он в ярости ринулся прочь. И я не успел добавить: «Только он знает».

– А когда мы вернулись в гримерную, то поняли, что Эсслин ухватился не за тот конец и подумал, будто Нико и есть любовник его жены!

– И вы не попытались объяснить ему, что он ошибся?

– Кругом было полно народу, Том, – голос Клайва прозвучал укоризненно, даже возмущенно. – Не могли же мы говорить при всех.

Даже Трой, столь бесстрастно исполнявший роль подручного, что допрашиваемые иногда думали, не впал ли он в спячку, едва подавил изумленный смешок при таком поразительном образчике лицемерия. Эверарды повернулись и внимательно его оглядели. Клайв сказал:

– Он ведь этого не записал, да?

Дирдре бежала все дальше и дальше. Ей казалось, что бежит она уже несколько часов. Ее ноги болели, а яростный ветер то и дело швырял ей на лицо мокрые пряди волос. По боли в горле и заложенному носу она чувствовала, что плачет, но по ее щекам лилось столько воды, что сказать наверняка было нельзя. Промокший насквозь отцовский пиджак, который она по прежнему прижимала к груди, казался ей тяжелым, будто свинец. Она в сотый раз смахнула волосы с лица и приостановилась под навесом у аптеки Мак Эндрюса. Ее сердце неистово застучало, и она попыталась сделать несколько долгих, глубоких вдохов, чтобы его успокоить.

Она стояла между двумя витринами. Слева от нее громоздились груды одноразовых подгузников и сосок пустышек «Томми Типпи». Справа от нее были выставлены оплетенные бутыли, банки с виноградным концентратом и катушки лимонно желтых пластиковых трубок, похожих на внутренности робота. («Сам себе винодел!»)

Дирдре возвела глаза к темному грозовому небу, которое было нежно анемоновым, когда она выходила из дома. Звезды, в своем движении нимало не озабоченные благополучием рода человеческого, сегодня показались ей особенно равнодушными. Из за ручейков, стекавших по очкам Дирдре, звезды то там то тут выглядели размытыми, а потом становились похожими на длинные сверкающие копья.

Она обежала всю округу. Начав с Хай стрит, она продвигалась вперед кругами, которые становились все шире. Заглянула во все магазины, побывала в «Аделаиде» и «Веселом кавалере», хотя в пивной встретить отца было наименее вероятно.