– Вы думаете, доктор Оливейра заплатил кому‑то за убийство?

– Кому‑нибудь вроде Лоуренсу Гонсалвеша?

– Возможно.

– Нет, не думаю. По‑моему, месть задумывалась более изощренная.

Мы остановились под магазинным навесом, пережидая порыв ледяного ветра на Ларгу‑Дона‑Эштефания.

– Ну, и что теперь? – спросил Карлуш.

– Поедем в Пасу‑де‑Аркуш и отыщем там Фауштинью Триндаде.

– Похоже, вы делаете это без большого удовольствия.

– Ты прав.

– Если вы считаете, что поделом ему, почему не оставите все как есть?

– А разве тебе не хотелось бы пригвоздить к позорному столбу доктора Оливейру? – спросил я, презирая себя за подобный вопрос.

– Но мы лезем куда не следует.

– Лезем.

– Так или иначе, они своего добились.

– Говоря «они», ты имеешь в виду и министра внутренних дел?

– Наверно.

– И всю эту влиятельную публику, так внимательно следившую за моими допросами Мигела Родригеша… Зрителей в зале суда, наслаждающихся запахом крови?

Он сглотнул.

– Едем в Пасу‑де‑Аркуш, – сказал я. – И будь что будет.

Дороги были забиты. На Маржинал произошла авария, в которой столкнулись четыре машины – заходящее солнце освещало свежую лужу крови. До Пасу‑де‑Аркуш мы добрались уже к вечеру. Море потемнело, но в сумерках отчетливо видны были белые барашки волн. В узкой полоске света на горизонте грустно висели серые перья облаков. Мы направились на автостоянку возле лодочной станции морского клуба.

У парапета маячили фигуры рыболовов. Уму непостижимо, что они надеялись поймать в такую погоду; впрочем, смысл этого занятия не сводится лишь к улову. В Эшториле от берега отходили три парохода – окна кают были освещены. Фауштинью мы нашли в лодочном сарае. Одетый в рабочий комбинезон и теплую куртку, он под тусклым светом лампочки чинил подвесной лодочный мотор. Обветренные руки его шелушились. Когда мы вошли, его собака, поднявшись, обнюхала нас.

– Когда вышел, Фауштинью? – спросил я.

– Еще недели не прошло, и не надо об этом, Зе. Простите, но говорить об этом я не буду. Было и сплыло.

– Тебе лучше в мастерскую мотор отдать.

– Слишком дорого выйдет.

– Помнишь того парня…

– Слушайте, Зе… Я же сказал… – Он осекся. – Какого парня?

– Парня, о котором ты мне говорил, того, который видел что‑то вечером, перед тем как на берегу нашли тело девушки.

– Его и след простыл, – сказал Фауштинью. – Летом он обычно здесь околачивается, а на этот раз…

– Это он?

Карлуш показал ему фотографию Шеты.

– Он, – сказал Фауштинью, приближая фотографию к свету и вглядываясь. – Похоже, он мертв, да? Его ведь уже мертвого снимали, так?

Я кивнул. Карлуш убрал фотографию.

– И что это нам дает? – спросил он.

Я кинул взгляд на темные городские строения за парком.

– То, что нам, видимо, имеет смысл приглядеться к тому, что рядом с нами, – сказал я.

По подземному переходу мы прошли в парк. Там было пусто. Ветер трепал деревья. Дорожки ковром покрывала сухая листва и мусор. Я смахнул листья со скамейки, и мы сели. Бар Антониу был закрыт, и нам пришлось довольствоваться собственными запасами.

– Помните, что я сказал вам в первое утро насчет того, что тело найдено здесь, рядом с вашим домом?

– Мы кружили вокруг да около, – сказал я, – а это упустили.