К «Красному знамени» подъехала белая машина. Антониу Боррегу вылез и открыл багажник. Вынул из него ящик с овощами и фруктами и другой – с мясом. Открыл дверь в бар, зажег свет. И вернулся к багажнику.

– Приятно видеть старую машину, которая все еще на ходу, – сказал Карлуш.

– Вот и ты, кажется, о машинах заговорил.

– Эта машина – «Рено‑12», с восьмидесятых годов бегает. У отца была такая… рухлядь страшная. Сколько, помнится, времени я угробил на ее ремонт, еще когда мальчишкой был…

– Пойдем, – сказал я.

Из парка мы прошли к бывшему кинотеатру, откуда начинался квартал офисных зданий.

Повернули налево, еще раз налево и очутились на задах бара Антониу.

– Помнишь записи, которые ты вел? Что говорил тот парень? Ну, тот единственный, кто описал «мерседес» Родригеша? Что еще он видел?

– Не помню.

– Он говорил, что перед «мерседесом» стоял новенький серебристый «фиат‑пунто», а позади «мерседеса»…

– Был большой «Рено‑12» с ржавым крылом.

– Задним.

В тусклом свете уличного фонаря и луче света, падавшего из открытой двери бара, было отлично видно проржавевшее крыло машины. Антониу вышел забрать из багажника то, что там оставалось. Увидев нас, он помахал рукой.

– Как дела? – спросил он.

– Прекрасно, – отвечал я.

– Хочешь закусить? У меня чудесные ребрышки. Уже замаринованные.

– Очень соблазнительно.

Забрав очередной ящик, Антониу скрылся с ним в баре.

– Когда Фауштинью повел меня на встречу с Шетой, а того не оказалось на месте, – сказал я, обращаясь в основном к самому себе, – мы завернули в «Красное знамя», и Фауштинью во всех подробностях описал мне внешность парня. Антониу это слышал.

Карлуш даже не повернул голову. Глаза его были устремлены в сторону бара. Я велел ему войти в бар и завести разговор с Антониу – на любые темы, я же тем временем позвоню и вызову наряд полиции. Если он убил Катарину и Шету, то у него есть причина оказать сопротивление.

Я зашел за угол, чтобы позвонить. Мне не сразу удалось растолковать им ситуацию и объяснить, что врываться в бар не следует, чтобы не спровоцировать подозреваемого. Я вернулся в бар усталый, замерзший, вовсе не готовый к тому, что приходилось делать, и не желавший этого делать.

Я ступил в полосу света, падавшего из двери. Лежа лицом вниз в луже крови, такой большой, что непонятно было, как успела она натечь за то время, что меня не было, лежал Карлуш. Воротники его рубашки и куртки были красными, затылок был разбит, рука подергивалась, размазывая пальцами кровь. Антониу стоял между раскинутых ног Карлуша с поднятым над головой молотком. Это был молоток, который висел над стойкой вместе с серпом. Пролетарский символ. Послуживший ему орудием.

Я ступил за порог. Он повернулся ко мне.

– Что ты наделал, Антониу? Что ты наделал, черт возьми?

Я не мог разглядеть его глаз. Они были словно темные дыры.

– Дай мне вызвать «скорую», – сказал я.

Он посмотрел на меня и, не опуская молотка, сделал шаг вперед.

– Что он сказал тебе, Антониу? Что он сказал такого, за что ты его ударил?

– Мария Антония Мединаш, – произнес Антониу очень четко и раздельно.

– Так это из‑за нее все случилось? Поэтому ты и убил ту девушку?

– Он убил ее… Эта сволочь из МПЗГ… Он убил ее…

– Кем она была тебе, Мария Антония Мединаш?

– Она была моей женой, – яростно прошипел он.