– Ваууур… – обиженно заявил мой демон с Ваурии, теряя к ветреной особе всякий интерес. В первую очередь гастрономический.

А оранжевая лягушка, издав очередное: «Ква‑а‑ак!», не удержалась на дереве и зашуршала листвой, тревожа ее падением своего крохотного тельца.

Обеспокоенно посмотрев на наливающийся багрянцем солнечный круг, частично скрытый горным массивом, я предположил, основываясь на своем очень небогатом опыте делать прогнозы:

– Ночь, видимо, будет холодная.

– Ночь будет независимо от нашего желания, – высказался дед Маздай, старательно вытирая наружную сторону линз своих очков условно чистыми пальцами. – Ее не может не быть. А вот будет ли она холодной, это зависит от нашей лени. Не поленимся дров собрать да огонь подде… (Только прошу вас, я сам его подожгу!) …будем поддерживать, так и не озябнем.

– А при повышенном энтузиазме и всех окрестных опоссумов, если они здесь водятся, обогреем.

– Несмешная шутка, – заметил дед Маздай.

– А я и не шутил, – с каменным выражением лица ответил я.

Где‑то вдалеке вспыхнула обезьянья ссора, огласив окрестности пронзительными визгливыми выкриками, в которых в полной мере проявляется склочный характер сцепившихся в словесной перепалке приматов. Раскатисто рыкнул тигр, заставив меня вздрогнуть, но на обезьян не оказав ни малейшего влияния. Квакнула вернувшаяся на свою ветку оранжевая лягушка, забираясь под широкий лист. Треснула под чьей‑то ногой сухая ветка.

– Пусто, – сообщила Агата, показавшись из‑за дерева. – Пойдемте.

– Она утвердилась в моей честности? – поинтересовался проводник.

– Ага.

– Ну, тогда… – махнул рукой Маздай. – Прошу в мою скромную обитель.

– Это так любезно с тво‑о‑о… – Ошеломленный открывшейся мне картиной, я только и смог, что воскликнуть: – Что это?

– Моя обитель. – Дед Маздай царственным жестом указал на чернеющие среди густых зарослей папоротника руины. От некогда крупного, возможно даже величественного, сооружения остались частично уцелевшие стены, как мне кажется, удерживаемые лишь честным словом архитектора и густым переплетением лиан, да единственная из восьми угловых башен, устремляющая свою островерхую крышу в небо у дальней к нам стены. В некоторых местах лианы под собственной тяжестью оборвались, открыв взору фрагменты украшающих стены росписей. Трудно предположить, чей талант прорвался на эти стены мешаниной ярких граффити, но в отсутствии фантазии творца не упрекнешь. А вот в ксенофобии… Если парочка изображенных на стенах человекообразных особей сохраняла физиологическую целостность тел, хотя и гипертрофированных: у мужчины шары бицепсов двукратно преобладали над размерами головы, а у женщины те же пропорции в отношении бюста, – то различные монстры словно были препарированы для научных изысканий первокурсников‑медиков: обрывки щупалец, куски жвал, сегменты хвостов, разорванные зубастые пасти и целые груды отдельно представленных внутренних органов, прорисованных с поражающей воображение достоверностью. Создавалось впечатление, что художник имел лишь смутное представление о людях, при этом благоволя к ним, а вот в отношении остальных ситуация радикально противоположна: рисует почти с натуры, но при этом горячо ненавидит.

– Кто это нарисовал? – поинтересовался я у деда Маздая. – Ты?

– Древние.

– Рассказывай… Рисункам не больше пары‑тройки лет. Краска еще почти не выгорела на солнце.

– Древние, – уперся дед Маздай. – Они могли делать на века… За мной!

Он проворно взобрался на кучу битого камня и, подойдя к двери, принялся ковыряться ключом в замочной скважине.