– Извращенцы, – значительно тише повторил раб кувшина. – Устроили не поймешь что…

– А почему ты не помог раньше? – огрызнулся я, потирая отдавленное плечо.

– А ты не просил.

– Я не просил?

– Ты не просил, – заявил джинн.

– Я просил опустить меня на землю, а ты сослался на Тихона и отказал.

– Так ты в этом смысле…

– Что?

– То самое… – отмахнулся джинн и нырнул в сосуд, бросив напоследок: – Без нужды не беспокоить.

«Странный он, – в очередной раз подумал я. – То категорически отказывается от пробки, то намекает, что хотел бы ее поскорее получить… Можно подумать, я могу так уж сильно контролировать время своей нужды. Лучше отдам, пускай сам решает, что с ней дальше делать…»

Придя к определенному решению, я поднялся с камней, от которых тянуло холодом.

Под ногу что‑то попало, и я непроизвольно отфутболил это метров на пять.

Сверкнув в солнечных лучах, круглая пластина золотистого цвета со звоном покатилась по площади.

Прыгнув ей вслед, Тихон вернулся ко мне и продемонстрировал зажатый в зубах медальон. Лишь почесав демона за ухом, я смог получить его и внимательно рассмотреть. Гладкая, слегка выпуклая поверхность с рядом небольших углублений, происхождение которых, зная Тихона, я могу смело отнести к нескольким последним минутам. Медальон состоит из двух хорошо подогнанных одна к другой половинок, в едва различимый зазор между которыми не просунуть и кончик ножа. Даже заточенного до бритвенной остроты подарка валькирии Ольги. Можно, конечно, попробовать забить его туда…

Я отогнал детское желание как можно быстрее исследовать устройство любого попавшего в руки приспособления. Лет до десяти, если верить дневнику отца и семейным видеосъемкам, всякая игрушка сразу же после вручения бывала мною разобрана до основания, а уж после, при определенной доле везения, восстановлена до пригодного к играм состояния. Лишние детали складывались на будущее – вот подрасту, увлекусь механикой, там пригодится – в огромный пластиковый контейнер из‑под морозильной камеры. Короб этот и поныне ждет пробуждения во мне соответственной тяги на балконе, если серые ламеры не приспособили его содержимое под свои темные нужды. Что едва ли… Они предпочитают подземелья и бункеры. Появившаяся в результате нарушения запрета на оживление неодушевленных предметов оптическая радиомышь ухитрилась не только убежать от владельца, но и опровергнуть теорию стерильности искусственных созданий. Первый попавший в руки ученых серый ламер, как нарекли результат небывалого смешения живорожденной мыши с мышью пластиковой, оживленной магией, потряс весь мир. И если ученые опешили от способности природы загибать витки эволюции, то военные в одночасье поседели от ужаса.

Способное проникать почти в любое место, размножающееся с потрясающей скоростью существо, передающее по наследству способность управлять компьютерными системами, – это ночной кошмар любого генерала. Особо нервные рвали погоны и уходили в пассивные пацифисты. Эти, в отличие от активных борцов за мир во всем мире, не бросались с оружием в руках бороться против войн, а тихонечко расползались по дальним аграрным планетам, на которых человек с ружьем – это памятник первопроходцам, а не солдат с новейшим «плайзером‑13», то есть ручным плазменным пульсаром, и боевыми амулетами. Но тут в очередной раз госпожа Удача показала, на чьей она стороне. Серые ламеры столкнулись с тайно готовящим восстание против человечества прародителем терминаторов и победили. Причем без всяких мудрствований – просто пустив в ход зубы.