|
Он в последний раз с большим трудом произнес ваше имя, затем лишился речи и в ночь скончался. Диана знаком поблагодарила старого слугу и, не сказав более ни слова, поднялась в свою спальню. - Наконец-то она свободна, - прошептал Реми, еще более мрачный и бледный, чем она. - Идемте, Граншан, идемте! Спальня дамы помещалась во втором этаже позади кабинета, окнами на улицу, и освещалась только небольшим оконцем, выходившим во двор. Обставлена эта комната была богато, но от всего в ней веяло мрачностью. На штофных обоях лучшей в те времена аррасской работы были изображены последние эпизоды страстей Христовых. Дубовый резной аналой, перед ним - скамеечка того же дерева, с такой же прекрасной резьбой. Кровать с витыми колоннами, тоже завешенная аррасским штофным пологом, и, наконец, брюжский ковер - вот все убранство комнаты. Нигде ни цветка, ни драгоценностей, ни позолоты; вместо золота и серебра - всюду дерево и темная бронза. В срезанном углу комнаты висел портрет мужчины в раме черного дерева; на него падал весь свет из окна, очевидно, прорубленного для этой цели. Перед портретом дама опустилась на колени; ее сердце теснила скорбь, но глаза оставались сухими. На этот безжизненный лик она устремила взор, полный неизъяснимой любви и нежности, словно надеясь, что благородное изображение оживет и откликнется. Действительно - благородное; самое это определение казалось созданным для него. Художник изобразил молодого человека лет двадцати восьми - тридцати; он лежал на софе полураздетый, из раны на обнаженной груди сочилась кровь; правая рука, вся изувеченная, свесилась с ложа, но еще сжимала обломок шпаги. Веки раненого смежались, предвещая этим близкую кончину; бледность и страдание наложили на его лицо тот божественный отпечаток, который появляется лишь в ту минуту, когда человек покидает земную жизнь для жизни вечной. Вместо девиза, вместо всякого пояснения на раме под портретом красными, как кровь, буквами были начертаны слова: Aut Caesar aut nihil [Или Цезарь, или ничто (лат.)]. Дама простерла к портрету руки и заговорила с ним так, как обычно говорят с богом. - Я умоляла тебя ждать, - сказала она, - хотя твоя возмущенная душа алкала мести; но ведь мертвые видят все - и ты, любовь моя, видел, что я осталась жить только для того, чтобы не стать отцеубийцей; мне надлежало умереть вместе с тобой, но моя смерть убила бы моего отца. И еще - ты ведь знаешь, у твоего окровавленного, бездыханного тела я дала священный обет: я поклялась воздать кровью за кровь, смертью за смерть; но тогда - кара за мое преступление пала бы на седую голову всеми почитаемого старца, который называл меня своим невинным чадом. Ты ждал, мой любимый, ты ждал - благодарю тебя! Теперь я свободна; теперь последнее звено, приковывавшее меня к земле, разорвано господом - да будет он благословен! Ныне - я вся твоя, прочь сокрытие, прочь тайные козни! Я могу действовать совершенно явно, ибо теперь я никого не оставлю после себя на земле, и я вправе покинуть ее. |
