|
Мне думается, однако, что я прав или, вернее, что в том положении, в каком я нахожусь, я не могу во всеуслышание признать, что был неправ; вы упрекаете меня в моих промахах, я их знаю; я слишком ревниво относился к чести своего имени; я слишком усердно старался доказать превосходство французского оружия, стало быть, я не прав. Но ошибка уже совершена - неужели вы хотите еще усугубить ее? Сейчас мы стоим лицом к лицу с вооруженными людьми, - иначе говоря, с людьми, которые оспаривают у нас то, что сами предложили мне. Так неужели вы хотите, чтобы я уступил им? Тогда завтра они отберут все, что я завоевал; нет - меч обнажен, нужно разить им, не то сразят нас. Вот что я чувствую. - Раз ваше высочество так рассуждает, - ответил Жуаез, - я ни слова больше не скажу; я нахожусь здесь, чтобы повиноваться вам, монсеньер, и верьте мне - с величайшей радостью пойду за вами, куда бы вы меня ни повели - к гибели или к победе. Однако... но нет, монсеньер... - В чем дело? - Нет, я хочу и должен молчать. - О нет, клянусь богом! Говорите, адмирал, говорите, - я так хочу! - Я могу сказать это только вам, монсеньер. - Только мне? - Да, если вашему высочеству будет угодно. Все присутствующие встали и отошли в самую глубь просторного шатра герцога. - Говорите, - повторил он. - Ваше высочество, вам, возможно, будет безразлично, если вы потерпите поражение от Испании, безразлично, если вас постигнет неудача, которая, возможно, будет знаменовать торжество этих фламандских петухов или этого двуличного принца Оранского; останетесь ли вы столь же равнодушным, если, быть может, над вами посмеется герцог де Гиз? Франсуа нахмурился. - Герцог Гиз? - переспросил принц. - А он тут при чем? - Герцог Гиз, - продолжал Жуаез, - пытался, так говорят, подстроить убийство вашего высочества; Сальсед не признался в этом на эшафоте, но признался на дыбе. Так вот, лотарингец, играющий - вряд ли я заблуждаюсь - очень важную роль во всем этом, будет безмерно рад, если благодаря его козням нас разобьют под Антверпеном и если - кто знает? - в этой битве, без всяких расходов для Лотарингского дома, погибнет отпрыск французской королевской династии, за смерть которого он обещал так щедро заплатить Сальседу. Прочтите историю Фландрии, монсеньер, и вы увидите, что в обычае фламандцев - удобрять свою землю кровью самых прославленных государей Франции и самых благородных ее рыцарей. Герцог покачал головой. - Ну что ж, пусть так, Жуаез, - сказал он, - если придется, я доставлю треклятому лотарингцу эту радость - видеть меня мертвым, но радостью видеть меня в бегстве он не насладится. Я жажду славы, Жуаез, ведь я последний в своей династии, и мне еще нужно выиграть немало сражений. - Вы забываете Като-Камбрези, монсеньер. Да, правда, вы - последний. - Сравните эту стычку с Жарнаком и Монконтуром, Жуаез, - и вы убедитесь, что я еще в большом долгу у моего возлюбленного брата Генриха. |
