|
Эти слова никак не могли успокоить начальников городского ополчения, и они растерянно переглянулись. В эту минуту в зал вошел конный лазутчик, посланный на Мехельнскую дорогу и добравшийся до Сен-Никола; он сообщил, что не видал и не слыхал ничего, что хоть в малейшей мере предвещало бы прибытие лица, ожидаемого с таким нетерпением. - Господа, - воскликнул, услыхав это донесение, Молчаливый, - вы видите, мы ждем напрасно, так будем сами решать свои дела! Время не терпит, и ничего еще не предпринято для защиты подступов к городу. Полагаться на выдающиеся дарования - хорошее дело; но вы видите, прежде всего нужно надеяться на самих себя. Итак, господа, начнем совещаться. Не успел он договорить, как ковровая завеса, закрывавшая дверь, приподнялась, вошел служитель ратуши и произнес одно лишь слово, в ту минуту, видимо, стоившее тысячи других слов: - Монсеньер! В голосе этого человека, в той радости, которую он невольно проявил при выполнении своих скромных обязанностей, чувствовался весь восторг народа и все его доверие к тому, кого почтительно и безлично именовали "монсеньер"! Не успело отзвучать это слово, произнесенное дрожавшим от волнения голосом, как в зал вошел мужчина высокого роста, величественного вида, с головы до ног закутанный в плащ, который он носил с неподражаемым изяществом. Он учтиво поклонился всем присутствующим, но его гордый, проницательный взор мгновенно распознал среди военных принца. Минуя всех, неизвестный тотчас подошел к нему и протянул ему руку, которую принц пожал горячо и с оттенком почтения. Здороваясь, они назвали друг друга "монсеньер". После этого краткого обмена приветствиями неизвестный снял плащ. На нем была кожаная куртка, суконные штаны и высокие сапоги. Вооружен он был длинной шпагой, казавшейся не частью его снаряжения, а частью его самого - так легко и свободно она держалась у него на боку; за поясом, рядом с туго набитой сумкой, виднелся небольшой кинжал. Когда он сбросил плащ, оказалось, что его сапоги до самого верха в пыли и грязи. Каждый его шаг по каменным плитам пола сопровождался мрачным звоном шпор, обагренных кровью его коня. Он сел за стол совета и спросил: - Ну что, монсеньер? Как обстоят наши дела? - Монсеньер, - ответил Молчаливый, - вы, вероятно, видели, когда ехали сюда, что улицы забаррикадированы. - Да, видел. - А в домах прорезаны бойницы, - прибавил один из военных. - Их я не мог видеть; но это разумная предосторожность. - И поперек улиц протянуты двойные цепи, - вставил другой. - Превосходно, - беспечным тоном ответил неизвестный. - Монсеньер не одобряет этих приготовлений к обороне? - спросил голос, в котором слышались и беспокойство и разочарование. - Одобряю, - ответил неизвестный, - хотя не думаю, чтобы при тех условиях, в которых мы находимся, они были очень полезны; они утомляют солдат и тревожат горожан. |
