Полковник повернулся к Архипову.

— Шахтинский время от времени стрижется. Мы составим с вами его портрет. Надо будет узнать у парикмахеров, где он подстригается. Люди в его возрасте, как правило, делают это у одного мастера. Для Шахтинского это особенно важно, просто чтобы не светиться перед большим количеством людей. Попробуем? Вы все-таки полицейский следователь. А московскому сыску мы дадим знать, что на дело Шахтинского необходимо выделить как можно больше полицейских.

— Но и ваша группа мне поможет, — утвердительно заявил Архипов.

— Конечно, — сказал Слободянюк. — Все, кто есть. И еще мадемуазель Борцова. Я так же пригласил ее в нашу команду. Хороший боец, кстати.

— И очень красивая, — закончил Станиславский.

Глава 17. Как дух отчаянья и зла, мою ты душу обняла

Через полчаса нас со Станиславским усадили в пролетку. Туда же сел и Жулькин.

— Поедем в гостиницу. Только чур, сидите пока в номере. Вас будут охранять наши люди. Немного, но зато они обученные.

— Ну, конечно, — проворчал я. — А ваш «Венчик», уже, наверное, там. Спрятался под кровать и ждет.

— Почему?

— Да вспомнил, как Головин рассказывал про агентов.

Жулькин широко улыбнулся.

— Нет. Там все проверили. Нет там никакого «Венчика»!

— Давайте я хоть полог опущу, — предложил Станиславский, — вдруг он сейчас наблюдает.

— Не стоит, — сказал Жулькин и скомандовал кучеру: — Езжай!

— Полог? — еще раз переспросил Станиславский.

— Не надо, — тихо отозвался Жулькин.

— Ну хоть пусть погоняет! — попросил режиссер, а потом сердито посмотрел на меня. Я вздохнул:

— Приедем, поговорим, Константин Сергеевич.

Быстро стемнело. Мы медленно пересекли по мосту Москву-реку, потом обводной канал. По Замоскворечью добрались до Большой татарки и там остановились перед двухэтажной гостиницей «Géranium de Provence». Стены были окрашены в бордовый цвет, однако фонари горели тускло, и поэтому казалось, что мы остановились перед совершенно черным зданием.

— «Герань Прованса» на Татарке? — удивился Станиславский.

Жулькин не обратил внимания на его слова и велел кучеру заезжать в каретную арку. Потом мы остановились у телеги с мешками.

— Выходите скорее, — сказал Жулькин, — забирайтесь в телегу и надевайте мешки.

— Зачем? — удивился Станиславский.

— Надо.

Жаль, что никто не наблюдал, как два прилично одетых человека лезут в телегу и натягивают на себя холщовые мешки.

— Ложитесь.

Ложиться в мешках было еще неудобнее. Но Жулькин положил на нас еще и другие мешки, тяжелые и дурно пахнущие.

— Извините, — сказал он. — Тут белье для стирки.

— Как-то оно воняет, — приглушенно заявил я.

— Ну… Так это же публичный дом. Местных проституток так и зовут: гераньки.

— Что?

— Вам нужно лежать. И главное — не шевелитесь.

Я услышал, как Жулькин вскочил в пролетку и уехал. Через несколько минут Станиславский подал голос:

— Владимир Алексеевич!

— Что?

— Это все какая-то ахинея.